Ключ Сары - де Росне Татьяна - Страница 15

Неужели они наконец отправляются домой? Неужели наступил конец их мучениям? Неужели все закончилось? Неужели она сможет пойти домой и освободить братика?

Они медленно шли по узкой улице, и полицейские подгоняли их. Девочка видела, что отовсюду — из окон, из дверных проемов, с балконов и тротуаров — за ними наблюдают местные жители. У большинства из них были пустые, ничего не выражающие лица. Они просто стояли и смотрели, не говоря ни слова. Им все равно, подумала девочка. Им все равно, что с нами сделают, куда нас ведут. Какой-то мужчина засмеялся, показывая на них пальцем. Почему, подумала девочка, почему он смеется? Неужели мы выглядим смешными в дурно пахнущей, порванной одежде? И поэтому они смеются над нами? Неужели это так смешно? Как они могут смеяться над нами, как они могут быть такими жестокими? Она хотела плюнуть им в лицо, накричать на них.

Женщина средних лет перешла улицу и быстрым, незаметным движением сунула что-то ей в руки. Это оказалась небольшая мягкая булочка. Полицейский оттолкнул женщину в сторону. Но девочка успела увидеть, как та вернулась на другую сторону улицы. Женщина пробормотала: «Маленькая бедняжка. Да смилостивится над тобой Господь». Интересно, что сейчас делает Бог, вяло подумала девочка. Неужели он отвернулся от них? Или он так наказывает их за что-то? Она не знала, за что. Ее родители были не особенно религиозными людьми, хотя она знала, что они верили в Бога. Они не воспитывали ее в традиционном религиозном духе, как воспитывали Арнеллу ее родители, соблюдая все обычаи и обряды. Девочка подумала: может быть, в этом и заключается их наказание? Кара за то, что они верили недостаточно сильно?

Она протянула булочку отцу. Тот сказал, чтобы она съела ее сама. Она быстро проглотила ее, почти не разжевывая. И едва не подавилась.

На тех же самых городских автобусах их отвезли на железнодорожную станцию, выходившую на реку. Девочка не знала, как она называется. Ей никогда не приходилось бывать здесь раньше. За десять лет своей жизни она редко покидала Париж. Когда она увидела поезд, то почувствовала, как ее охватывает паника. Нет, она не может уехать, она должна остаться здесь, должна остаться из-за братика, ведь она обещала вернуться и спасти его. Она потянула отца за рукав, шепча имя братика. Он взглянул на нее сверху вниз.

— Мы ничего не можем поделать, — беспомощно проговорил он. — Ничего.

Она вспомнила того умного мальчика, которому удалось сбежать, который удрал со стадиона. В сердце у нее разгорелось пламя гнева. Почему ее отец так слаб, так нерешителен? Неужели ему безразлична судьба сына? Неужели ему безразлична судьба его маленького мальчика? Почему ему недостало мужества сбежать? Как он может вот так стоять здесь и позволять, чтобы его, как бессловесную овцу, грузили в поезд? Как он можно просто стоять здесь, даже не пытаясь вырваться из этого ада, чтобы вернуться в свою квартиру, спасти сына и обрести вместе с ним свободу? Почему он не заберет у нее ключ и не убежит?

Отец снова взглянул на нее, и она догадалась, что он прочел ее мысли. Очень спокойно он объяснил ей, что они подвергаются большой опасности. Он не знает, куда их везут. Он не знает, что с ними будет дальше. Но он точно знает, что если он попытается сбежать сейчас, то его убьют. Убьют на месте, не колеблясь, на глазах у нее и ее матери. И если такое случится, это будет конец. Они с матерью останутся одни. Поэтому он должен быть с ними, чтобы защитить их.

Девочка слушала. Никогда раньше отец не разговаривал с ней так. Это был тот самый голос, который она слышала по ночам, во время непонятных, странных, тайных разговоров родителей. Она пыталась понять. Она пыталась сделать так, чтобы на лице не отразились обуревавшие ее чувства. Это ее вина! Это она разрешила мальчику спрятаться в шкафу. Во всем виновата только она сама. А ведь сейчас ее братик мог быть с ними. Он мог бы стоять рядом, держа ее за руку, если бы не она.

Она заплакала, и ее горячие слезы обжигали щеки.

— Я не знала! — всхлипывала она. — Папа, я не знала, я думала, что мы вернемся. Я думала, что он будет в безопасности. — Потом она подняла на него глаза, и в голосе ее зазвучали боль и ярость, и девочка забарабанила своими маленькими кулачками по груди отца. — Ты никогда и ничего не говорил мне, папа, ты ничего не объяснил, ты никогда не говорил мне, что мы в опасности, никогда! Почему? Ты думал, что я слишком маленькая, чтобы понять, правильно? Ты хотел защитить меня? Ты ведь этого хотел?

Лицо отца. Она больше не могла смотреть на него. А он глядел на нее с отчаянием и грустью. От слез его лицо расплывалось у нее перед глазами. Она плакала, закрыв лицо ладошками. Ее отец молча стоял рядом, не прикасаясь к ней. И в эти ужасные, страшные минуты одиночества девочка поняла. Она больше не была счастливым десятилетним ребенком. Она стала намного старше. И теперь больше ничего не будет так, как прежде. Для нее. Для их семьи. Для ее братика.

В последний раз ее охватила вспышка ярости, и она с силой дернула отца за рукав, сама удивившись своему поступку.

— Он ведь умрет! Он погибнет!

— Мы все подвергаемся опасности, — ответил он наконец. — Ты, я, твоя мать, твой брат, Ева и ее сыновья, и все эти люди. Все, кто находится здесь. Я сейчас рядом с тобой. И мысленно мы с твоим братом. Он присутствует в наших молитвах, в наших сердцах.

Девочка не успела ответить. Их начали загонять в вагоны — в вагоны, в которых не было сидений, один только голый пол и стены. Это были закрытые вагоны для перевозки скота. Внутри стояла отвратительная вонь, было сыро и грязно. Стоя возле дверей, девочка смотрела на запыленный, серый вокзал.

На соседней платформе какая-то семья ожидала прибытия другого поезда. Отец, мать и двое детей. Мать была очень красивой, и волосы ее были уложены в модную прическу. Наверное, они уезжали в отпуск. Рядом с матерью стояла девочка, ее ровесница. Она была одета в красивое платье лилового цвета. Волосы у нее были чисто вымыты, а туфельки блестели.

Две девочки смотрели друг на друга. И красивая молодая женщина с модной прической смотрела тоже. Девочка, стоявшая в вагоне, знала, что ее заплаканное лицо покрыто грязью, волосы засалились и свалялись. Но она не опустила голову от стыда и смущения. Она стояла, выпрямившись, гордо задрав подбородок. Она даже вытерла слезы с глаз.

А когда дверь тяжело закрылась, когда поезд дернулся, с лязгом и грохотом трогаясь с места, когда внизу заскрипели и застонали, разгоняясь, колеса, девочка выглянула в маленькую щелочку в стене. Она не сводила глаз с крохи на перроне. Она все смотрела и смотрела на нее, пока фигурка в лиловом платье не исчезла вдали.

___

Мне никогда особо не нравился пятнадцатый аrrondissement. Может быть, все дело было в безобразных современных небоскребах, которые изуродовали берега Сены, совсем рядом с Эйфелевой башней, к чему я так и не смогла привыкнуть, хотя они были построены в самом начале семидесятых, задолго до того, как я приехала в Париж. Но когда вместе с Бамбером мы свернули на рю Нелатон, где когда-то располагался стадион «Велодром д'Ивер», я вдруг поймала себя на мысли, что эта часть Парижа нравится мне еще меньше.

— Какая ужасная улица! — пробормотал Бамбер. Он сделал пару снимков.

На рю Нелатон было темно и тихо. Совершенно очевидно, что сюда редко заглядывало солнце. На одной ее стороне выстроились каменные дома буржуа, возведенные в конце девятнадцатого века. На другой, где когда-то находился стадион «Велодром д'Ивер», высилось какое-то коричневое сооружение, типичная постройка начала шестидесятых годов, выкрашенная в омерзительный цвет и обладающая отвратительными пропорциями. Над вращающимися стеклянными дверями висела табличка «Министерство внутренних дел».

— Странное и неподходящее место для правительственного учреждения, — прокомментировал увиденное Бамбер. — Тебе не кажется?