В мире фантастики и приключений. Белый камень Эрдени - Брандис Евгений Павлович - Страница 138

Утром, накануне катастрофы, пока все спали, мы ушли на озеро и договорились, как будем действовать в случае появления звука. Днем он притворится больным, чтобы не вязался Виталий, и перед самым заходом солнца перенесет акваланг и веревку поближе к плоту. А когда стемнеет, демонтирует один пеленгатор. Я должна была прийти на «пристань» и подтянуть к берегу плот, который Виталий еще днем установит на середине озера для наводки приборов ночного видения. После этого я, чтобы не вызывать подозрений, должна буду вернуться к костру и после захода солнца пойти с Виталием на дежурство к ближнему пеленгатору. Если звук появится, я должна буду мчаться со всех ног к «пристани» и страховать Яниса на случай, если что-нибудь случится с аквалангом. Все было расписано как по нотам — единственной нерешенной проблемой оставалась ледяная вода озера: температура стабильно удерживалась в пределах семи-восьми градусов. Ясно, что в такой среде даже тренированные «моржи» более десяти-пятнадцати минут находиться не могут. Тут я увидела воробья, обычного пестренького маленького воробья, и меня осенило: ведь птицы плавают в ледяной воде и не мерзнут, потому что их перья смазаны жиром! Я сказала Янису про подсолнечное масло: перед купанием надо обильно намочить нижнее белье в масле и одеться — жировая прослойка будет прекрасной теплоизоляцией! Он благодарно пожал мне руку. После завтрака, улучив минутку, я стащила все масло, какое у нас было, и спрятала на берегу.

Приближался вечер. Янис великолепно изображал больного — думаю, что если ему не повезет в науке, он сможет многого добиться на подмостках театра. Когда стемнело, я подтянула плот к берегу. Потом мы с Виталием пошли к пеленгаторам. Это была еще та прогулка! С Виталием творилось что-то странное: чем дальше мы отходили от костра, тем напряженнее и, я бы даже сказала, пугливее он становился. Шел осторожно, приседая и вздрагивая при каждом шорохе. Я включила и направила на него фонарик — он чуть не закричал, ужас отразился на его перекошенном лице. Но вот что не менее странно: я совершенно не испытывала страха — наоборот, было как-то забавно и любопытно, хотелось подразнить его, даже, более того, надавать ему тумаков, потаскать за мохнатые уши. Когда мы подошли к первому пеленгатору, Виталий пробормотал что-то бессвязное и, переваливаясь с боку на бок, пошел дальше. Я осталась одна. Передо мной в белесой мути лежало озеро. Небо, горы — все было затянуто туманом. И стояла такая тишина, что слышно было, как возле костра покашливал Василий Харитонович. Я ждала не шелохнувшись, пронизанная каким-то странным острым ощущением, будто вокруг меня, через меня от земли идут какие-то мощные токи, какие-то необъяснимые силовые поля, которые все более и более плотной завесой отделяют меня от всего мира. Еще, казалось, миг, и эти поля растворят меня в себе, и я исчезну, разойдусь туманом, дымкой, как эти тонкие прозрачные слои, колышущиеся над озером. Мне стало страшно. Я бросилась бежать, и мне казалось, будто эти поля пытаются удержать меня. Опомнилась я возле «пристани», — Янис был уже на плоту и беззвучно греб к середине озера. Он был едва виден сквозь туман. Я включила фонарик и стала размахивать им, как мы уславливались. Он ответил мне вспышками. Я нащупала на берегу две веревки, села между ними и стала следить, как они стравливаются по мере движения плота. Вдруг рядом с собой я услышала прерывистое дыхание, и что-то холодное и мокрое ткнулось мне в лицо. Я вскрикнула, но в тот же момент догадалась, что это Хара. Он стал тереться о мое плечо и жалобно скулить. Я шикнула на него, и он куда-то исчез. Тут раздалось цоканье копыт, и вскоре возле меня остановился Василий Харитонович, держащий под уздцы своего коня. Молча, жестами он показал мне, что надо сделать, и тут же сам связал веревку, тянувшуюся к Янису, с ремнями, в которые была запряжена лошадь. Я поняла его затею: в случае чего лошадь быстро вытащит Яниса на берег. Я стала благодарить старика, — он помотал головой и, присвистнув Харе, торопливо ушел. Теперь все мое внимание сосредоточилось на Янисе. Он доплыл уже до середины озера, я почувствовала, как натянулась правая веревка. Левая обвисла было, но вскоре поползла снова — это Янис перетягивал ее к себе, на плот. Одним глазом я поглядывала за конем, — он стоял неспокойно, пофыркивал, переставлял ноги. Вдруг с противоположного берега донесся крик — то ли вопль о помощи, то ли яростное рычание. Горное эхо принесло многократно отраженное «Ир-ри-ир-ри!» Это ревел Виталий — господи, никогда не подумала бы, что он может так орать! Что-то бултыхнулось в воду, и в тот же момент раздался звук. Мне показалось, будто все озеро чуть приподнялось из тумана и, как серебряное блюдо, сияющее под луной, задрожало, завибрировало, отчего и возник этот стремительно нарастающий по громкости звук. Янис, стоя на плоту, торопливо надевал акваланг. От волнения он путался, что-то у него не получалось, но вот наконец он нырнул и скрылся под водой, началось землетрясение…

Глава девятая, рассказанная Виталием Кругликовым

Я разрыл под собой листья и достал последний припрятанный кусок мяса. Он был свалявшийся, почти без сока, но я с жадностью набросился на него. Все вокруг зашевелились, зачмокали губами, заскулили. Я рыкнул, и они затихли. Завтра, если не поймаем кабана, прикончу Дохлятину. Она уже ни на что другое не пригодна: не рожает, валяется в пещере и даром жрет. Один Умник возится с ней как с молодой. Если не повезет и дальше, начнем есть Старика, приручившего раненого волка и хромую кобылу. Где он ее прячет?

Я рвал мясо зубами и руками, добираясь до середины, где должен быть сок. Совсем засохшие пленки и жилы я кидал Большой Женщине. Она хватала их на лету и проглатывала не жуя. У меня так: я подкармливаю тех, кто мне нужен. Остальные пусть добывают себе сами или подыхают с голоду…

Вдруг раздался грохот, свист. Задрожала земля, стало светло, как в начале дня, и на дальнем берегу озера, на ровной площадке, где мы убивали загнанных лосей, спустился с неба большой белый камень. Он блестел и сиял, этот высокий камень, и качался, словно на него дуло сильным ветром. Мы сидели, онемев, с раскрытыми ртами. Я забыл про голод и ощущал только злобу на Умника — своей тощей спиной он то и дело загораживал дыру и мешал смотреть. Я встал и дал ему пинка, — он с визгом вывалился наружу и больше не показывался.

Камень между тем перестал раскачиваться и замер, как огромный белый суслик возле своей норы. Я долго ждал, что будет дальше, но прошло светлое время, а ничего не изменилось: камень стоял неподвижно и никто к нему не подходил. Я доел мясо, сухожилия швырнул Большой Женщине. Другие в темноте зарычали, требуя доли, но я приподнял дубину, и они смолкли. Большая Женщина — моя и должна есть больше других. Она быстро съела остатки и легла возле меня. Тут у входа в пещеру появился Умник. В зубах он держал крысу, руки его были заняты корнями. Всю добычу он сложил у моих ног. Я приподнялся, крысу отбросил сразу — он ее тотчас схватил и отнес своей Дохлятине. Корни оказались горькими, и я швырнул их в угол. На них с рычанием накинулись другие. Умник снова исчез, но вскоре снаружи раздался его голос: он кричал так, словно увидел стадо кабанов. Я выглянул. Он приплясывал, размахивая руками: далеко на той стороне вдоль берега, покачиваясь, двигались яркие огни. Я схватил Умника за горло и кинул в пещеру, чтобы он не видел, как я боюсь. Меня называют Верзилой, но я, как и все они, боюсь темноты и медведей. Один Умник не боится темноты, у него глаза, как у шакала, — ночью ловит крыс и роет корни. Он пришел к нам из-за гор, в сытное время, поэтому мы его не съели.

Я пинками поднял других, чтобы помогли задвинуть вход тяжелой плитой. Ленивые твари, пока не дашь тумака, не двинутся с места. Наконец мы надежно укрыты. Сквозь щель видно, что происходит снаружи. Я и Умник смотрим. Огни движутся туда-сюда, поднимаются над озером, порхают, как бабочки, но к нам не приближаются. Все спокойно. Я засыпаю рядом с Большой Женщиной.