Несущая огонь - Кинг Стивен - Страница 59

Во-первых, конечно, темнота — а также уверенность, что о ни не подслушивают. Во-вторых, Джон... сколько он в своей жизни натерпелся и как, бедняжка, боится темноты, после того как эти конговцы продержали его в ужасной яме. Он, наверное, об этой яме думал, когда спросил отсутствующим голосом, за что ее сюда упрятали, и она начала рассказывать, желая отвлечь его. Ну а дальше — больше. То, что она держала за семью печатями, выплескивалось все быстрее и быстрее, в сплошном сумбуре. Раз или два она заплакала, и он неуклюже обнимал ее. Хороший он все-таки... даже в чем-то похож на папу.

— Ой, ведь если они поймут, что тебе все про нас известно, — неожиданно всполошилась Чарли, — они тебя тоже могут запереть. Зря я рассказывала.

— Запрут, как пить дать, — беззаботно сказал Джон. — Знаешь, подружка, какой у меня допуск? "D". Дальше политуры для мебели меня не допускают. — Он рассмеялся. — Ничего, если не проболтаешься, я думаю, все обойдется.

— Я-то не проболтаюсь, — поспешила его заверить Чарли. Она была обеспокоена тем, что, если проболтается Джон, они на него насядут и сделают орудием против нее. — Жутко пить хочется. В холодильнике есть вода со льдом. Хочешь?

— Не бросай меня! — тут же откликнулся он.

— Ну давай пойдем вместе. Будем держаться за руки. Он как будто задумался.

— Ладно.

Осторожно переставляя ноги, держась друг за дружку, они пробрались в кухню.

— Ты уж, подружка, не сболтни чего. Особенно про это. Что такой здоровяк боится темноты. А то такой гогот подымется — меня отсюда ветром выдует.

— Не подымется, если ты им расскажешь про...

— Может, и нет. Все может быть. — Он хмыкнул. — Только, по мне, лучше бы им не знать. Мне тебя, подружка, сам бог послал.

От его слов у нее на глазах снова навернулись слезы. Наконец добрались до холодильника, она нащупала рукой кувшин. Лед давно растаял, и все равно пить было приятно. Что я там наболтала, испуганно думала Чарли. Кажется... все. Даже такое, о чем уж никак не хочется говорить, — про ферму Мэндерсов, например. Хокстеттер и эти люди, они-то про нее все знают, ну и пусть. Но Джон... теперь он тоже знает, — что он о ней подумает?

И все же рассказала. Каждый раз его слова почему-то попадали в самое больное место, и — она рассказывала... и плакала. Она ждала встречных вопросов, вытягивания подробностей, осуждения, а вместо этого встретила понимание и молчаливое участие. Не потому ли он сумел понять, через какой ад она прошла, что сам побывал в аду?

— На, попей, — предложила она.

— Спасибо. — Он сделал несколько глотков и вернул ей кувшин. — Спасибо тебе. Она поставила кувшин в холодильник.

— Пошли обратно, — сказал он. — Когда же, наконец, дадут свет? Скорей бы уж. Сколько они уже здесь вдвоем? Часов семь, прикинул он, не меньше. Скорей бы выбраться отсюда и все хорошенько обмозговать. Нет, не то, о чем она ему сегодня рассказала, тут для него не было ничего нового, — а план дальнейших действий.

— Дадут, дадут, — успокаивала его Чарли. С теми же предосторожностями они проделали обратный путь и уселись на кушетке.

— Они тебе ничего не говорили про твоего?

— Только, что он живой-здоровый, — ответила она.

— А что если я попробую пробраться к нему? — сказал Рэйнберд так, будто его только что осенило.

— А ты можешь? Правда, можешь?

— А что, поменяюсь с Герби отсеками... Увижу, как он там.

Скажу, что ты в норме. Нет, сказать не получится... я ему лучше записку или что-нибудь такое.

— Ты что, это ведь опасно!

— Ну, это если часто. А разок можно — я ведь твой должник. Надо глянуть, что с ним.

Она бросилась к нему на шею и расцеловала. Рэйнберд прижал ее к себе. По-своему он любил ее, сейчас больше, чем когда-либо. Сейчас она принадлежала ему, а он, хотелось верить, ей. До поры до времени.

Они сидели, почти не разговаривая, и Чарли задремала. Но тут он сказал такое, от чего она мгновенно проснулась, как от ушата холодной воды:

— Ну и зажги ты им, если можешь, какую-нибудь дерьмовую кучку, пусть подавятся.

Чарли на секунду потеряла дар речи.

— Я же тебе объясняла, — сказала она. — Это все равно что... выпустить из клетки дикого зверя. Я ведь обещала больше так не делать. Этот солдат в аэропорту... и эти люди на ферме... я убила их... я их сожгла! — Кровь бросилась ей в лицо, она опять была готова расплакаться.

— Ты, я так понял, защищалась.

— Ну и что. Все равно я...

— И к тому же спасала жизнь своему отцу, разве нет? Молчит. Но до него докатилась волна ее горестного замешательства. Он поторопился прервать паузу, пока она не сообразила, что и ее отец тоже мог погибнуть в том пожаре.

— А твой Хокстеттер... видел я его. В войну я на таких насмотрелся. Дерьмо высшей пробы. Все равно он тебя обломает — что так, что эдак.

— Вот и я боюсь, — тихо призналась она.

— Этот тип тебе еще вставит горящий фитиль в зад! Чарли громко захихикала, хотя и смутилась; по ее смеху всегда можно было определить степень дозволенности шутки. Отсмеявшись, она заявила:

— Все равно я ничего не буду поджигать. Я дала себе слово. Это нехорошо, и я не буду.

Пожалуй, достаточно. Пора остановиться. Можно, конечно, и дальше ехать на интуиции, но он уже побаивался. Сказывалась усталость. Подобрать ключи к этой девочке не легче, чем открыть самый надежный сейф. Ехать-то дальше можно, но ежели по дороге споткнешься — пиши пропало.

— Все, молчу. Наверно, ты права.

— А ты, правда, сможешь увидеться с папой?

— Постараюсь, подружка.

— Мне тебя даже жалко, Джон. Вон сколько ты тут со мной просидел. Но, знаешь, я так рада...

— Чего там.

Они поговорили о том о сем, Чарли пристроилась у него на руке. Она задремывала — было уже очень поздно, — и когда минут через сорок дали свет, она крепко спала. Поерзав оттого, что свет бил ей прямо в глаза, она ткнулась ему под мышку. Он в задумчивости смотрел на тонкий стебелек шеи, на изящную головку. В столь хрупкой оболочке такая сила? Возможно ли? Разум отказывается верить, но сердце подсказывало, что это так. Странное и какое-то головокружительное чувство раздвоенности. Если верить сердцу, в этой девочке таилось такое, что никому и не снилось, ну разве только этому безумцу Уэнлессу.

Он перенес ее на кровать и уложил под одеяло. Когда он укрывал ее, она забормотала сквозь сон. Он не удержался и поцеловал ее.

— Спокойной ночи, подружка.

— Спокойной ночи, папочка, — сказала она сонным голосом. После чего перевернулась на другой бок и затихла.

Он постоял над ней еще немного, а затем вышел в гостиную. Десятью минутами позже сюда ворвался сам Хокстеттер.

— Генераторы отказали, — выпалил он. — Гроза. Чертовы замки, все заклинило. Как она тут...

— Не орать, — прошипел Рэйнберд. Он схватил Хокстеттера своими ручищами за отвороты рабочего халата и рывком притянул к себе, нос к носу. — И если вы еще хоть раз при ней узнаете меня, если вы еще хоть раз забудете, что я простой уборщик, я вас убью и сделаю из вас рагу для кошек.

Хокстеттер издавал нечленораздельные звуки. Он давился слюной.

— Вы меня поняли? Убью. — Рэйнберд дважды встряхнул его.

— По-по-понял.

— Тогда вперед, — сказал Рэйнберд и вытолкал Хокстеттера на котором лица не было, в коридор.

Он в последний раз обернулся, а затем выкатил свою тележку и закрыл дверь; замок сработал автоматически. А Чарли спала себе безмятежно, как не спала уже много месяцев. А может быть, и лет.

МАЛЕНЬКИЕ КОСТРЫ, БОЛЬШОЙ БРАТ

Небывалая гроза прошла. И время прошло — три недели. Затяжное влажное лето продолжало властвовать над восточной Виргинией, но уже распахнули свои двери школы, и грузноватонеуклюжие желтые школьные автобусы засновали взад-вперед по ухоженным дорогам вокруг Лонгмонта. В не таком уж далеком Вашингтоне, округ Колумбия, брал разгон очередной гон законоверчения, сплетен и инсинуаций в привычной атмосфере показухи, порожденной национальным телевидением, системой продуманной утечки информации и густым туманом, который умеют напускать твердолобые.