Чернильный орешек - Хэррод-Иглз Синтия - Страница 72

Когда он вышел на двор – один: он не позволил Хиро и сыну провожать его, – там стояла Руфь, державшая Оберона. Она была проворной и деловой, и Кит был признателен ей за это.

– Я тут тебе уложила в мешок немного хлеба и мяса. У тебя, возможно, не будет времени раздобыть до рассвета еще что-то.

– Спасибо, – сказал он, взяв мешочек и привязав его ремешок к седлу.

Руфь все еще держала поводья, и Кит воспользовался моментом, чтобы надеть через голову амулет и спрятать его под рубашкой. Подняв глаза, он перехватил веселый, ироничный взгляд Руфи. «Что ж, пускай это хранит тебя, если что-то способно тебя сохранить», – как бы говорил ее взгляд.

– Хиро это будет приятно, – пояснил он.

– О да, разумеется, – ответила она, и губы ее изогнулись в язвительной улыбке.

И внезапно, неожиданно для себя Кит страстно захотел ее, и это его разозлило. Ухватив Руфь за подбородок, он начал неистово целовать ее, языком заставляя ее губы раскрыться. Она не сопротивлялась и не отвечала, а просто терпела это, ни на миг не переставая улыбаться своей язвительной улыбкой… рот у кузины, однако, оказался весьма сладким. Наконец Кит отпустил ее, и Руфь пошатнулась, удерживая равновесие. Выражение ее глаз оставалось непостижимым.

– Присмотри за Хиро и мальчиком. – Вынести эту понимающую улыбку он был не в силах. – Пока я не приеду снова.

– Пока ты не вернешься.

Кит вдел ногу в стремя и взлетел в седло. Руфь выпустила поводья, и он подхватил их. Киту вдруг пришло в голову, что она даже не спросила его о Малахии… что ж, это делало ей честь. Чем-то она была похожа на солдата. Мертвые были мертвы, пускай себе почивают с миром. Он поднял руку, салютуя ей на прощание, слегка поднял Оберона на дыбы и, развернув его, поскакал через ворота.

Руфь пошла закрыть за ним ворота, считая ниже своего достоинства смотреть ему вслед. Рот ее горел от отпечатка его яростных губ, в сознании сводящим с ума эхом отдавались последние слова Кита. Он возложил на нее ношу, которая, как и сам он понимал, была непосильной. Но Кит знал, и Руфь тоже знала, и он понимал, что она это знает, – он никогда не вернется. Печать смерти уже лежала на нем, печать безысходного отчаяния, которому не уйти никуда, не получив добычи. В следующем сражении или в том, что будет после него, или еще в одном – какая разница, когда? Только он уже не вернется…

Глава 16

Солдаты Руперта собрались на дороге, ведущей к Марстонской пустоши, серым утром второго июля, однако Ньюкасл со своими людьми еще не подошел. Как обычно, последовал приказ выслать дозорных. Гамиль подъехал к Киту и отозвал его в сторону.

– Я хочу взять твоих парней, а тебя оставить здесь, вместо себя.

Выглядел он обеспокоенным, что было необычно для Гамиля, и Кит поднял брови в безмолвном вопросе. Он, конечно, не имел права обсуждать приказ командира, но это был несколько странный поступок. Светлячок рыл копытом землю, и Гамиль резко одернул его, а потом осмотрелся вокруг, словно предчувствуя опасность.

– Я не в состоянии просто так ждать здесь, – отрывисто произнес он. – Мы на земле Морлэндов и… – он посмотрел в сторону Шоуза, а потом снова повернулся к Киту, впервые взглянув ему в глаза. – Ты ее видел? Как она там? Принц мне рассказывал, что сообщил курьер. Они там не пострадали? Шоуз был атакован? Бога ради, ну скажи мне, что с ней все в порядке.

– И она, и ребенок в безопасности. Хиро уехала в Шоуз, когда пришли шотландцы, и они там с Руфью подготовились к осаде. Но Шоуз оказался в районе, оккупированном Ферфаксом, и он не стал беспокоить их, когда узнал, что там всего-навсего две женщины. Так что с ними все в порядке.

– Слава Богу, – промолвил Гамиль, а потом с трудом добавил: – Она… она не спрашивала обо мне?

– Я не стал причинять ей лишнего беспокойства, – холодно ответил Кит. – Я сказал ей, что ты цел и невредим.

Гамиль криво усмехнулся.

– Не сомневаюсь, даже если бы меня всего изрубили на куски.

Кит вспыхнул.

– Я не желаю, чтобы она волновалась о тебе еще больше, поскольку сам ты о ней так мало печешься, что не послал ей ни весточки почти за десять лет.

Гамиль побелел от ярости, и на какое-то мгновение Киту показалось, что он ударит его. Однако Гамиль был солдатом и, подавив свой гнев, он кусал губы, пока не смог овладеть голосом, а потом спокойным тоном негромко сказал:.

– Я тебе обещаю: ты еще пожалеешь, что навсегда отобрал ее у меня. Ты остаешься здесь за старшего до моего возвращения. Я забираю твоих дозорных.

В восемь часов утра они по-прежнему дожидались прибытия гарнизона из Йорка, когда дозор во главе с Гамилем поспешно примчался обратно, и тут же разнеслась весть, что они догнали арьергард парламентской пехоты, двигавшейся маршем в направлении Тэдкастера. Некоторое время все пребывали в крайнем возбуждении, ожидая приказа седлать коней и ринуться вдогонку за ними, но ничего так и не произошло. Гамиль вернулся к своему отряду, и его рассказ произвел тягостное впечатление.

– Я сообщил принцу, что они пришли в полное смятение, пытались развернуться и ринуться обратно, к пустоши, со всем остальным войском. Я понял, что ему хотелось бы отдать приказ напасть на них. Но он вынужден дожидаться милорда Ньюкасла, который, несомненно, до сих пор красуется перед зеркалом, пока ему укладывают волосы. А противник к этому времени уже, должно быть, восстановил порядок, и шанс упущен.

И только к девяти утра, по прошествии пяти часов, Ньюкасл явился к месту встречи, и тут же обнаружилось, что он привел с собой не весь гарнизон Йорка, а всего лишь пару тысяч всадников. Объяснялось это тем, что ночью вспыхнули волнения, и основная часть гарнизона отказалась выстроиться и выступить в поход, пока им не выплатят жалованье. Прошел слух, что Руперт настойчиво призывал немедленно атаковать неприятеля имеющимися в наличии силами, а Ньюкасл будто бы отказался выступить без остальной части своей армии, которая, мол, уже подходила во главе с замещавшим его лордом Эйтином.

– Ньюкасл и с места не сдвинется без своих барашков, – с горечью заметил Гамиль. – А стало быть, нам всем придется ждать.

И они прождали целый день, поначалу возбужденные, потом заскучавшие и, наконец, впавшие в апатию. Мысли Кита снова и снова возвращались к событиям предшествующей ночи, но теперь они казались ему такими отдаленными, что только протянув руку под рубашку и коснувшись чернильного орешка, он мог убедиться, что все это не было сном. Оставшиеся в живых трое воинов из Морлэнда, поставив рядом с Китом своих лошадей, толковали о прежнем житье-бытье. Для всех них было своего рода изощренной пыткой находиться на родной земле и не иметь возможности заехать домой. Один даже зашел настолько далеко, что попросил у Кита разрешения быстренько слетать и посмотреть, все ли в порядке с его женой и ребенком. Но Кит еще не успел сформулировать свой отказ, как голос спрашивавшего стих, и он пробормотал:

– Нет-нет, сэр, я, конечно, понимаю, что это невозможно. Прошу прощения, сэр.

Именно в этот момент другой закричал:

– Смотрите, сэр, вон там, у деревьев… это же три дамы, сэр, верхом. Да уж не госпожа ли это, сэр?

Они находились слишком далеко, чтобы разглядеть лица, но когда Кит повернулся и внимательно посмотрел на три фигуры в плащах с капюшонами, он безошибочно признал эффектную поступь Психеи.

– По-моему, Дик, ты прав. Я поеду и посмотрю.

Вонзив шпоры в бока Оберона, он легким галопом понесся на встречу всадницам, и заметив его приближение, они остановились и стали ждать в стороне от основной части армии. Да, это была Психея, она беспокойно мотала головой вверх-вниз, и ее коралловые с золотом украшения тряслись и звенели. Мэри-Эстер сняла капюшон, чтобы он мог узнать ее. Кит невольно замедлил бег Оберона, окидывая мачеху жадным взором и замечая следы возраста и печали, которых не было, когда он уезжал. Остановившись рядом с Мэри-Эстер, он долго-долго смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова.