Шпион федерального значения - Ильин Андрей - Страница 47

Как ни странно, девушка почти не сопротивлялась, она была как парализованная. Да и что бы она могла сделать против нескольких крепких солдат!

Ее, ломая ветки, затащили в кусты, где уронили навзничь на траву и стали сдирать с нее одежду. Молча и страшно. Ее не успокаивали, не уговаривали, что все будет хорошо, не обещали денег, как купленным чеченским женщинам… Все понимали, что хорошо не будет! Ее можно было изнасиловать, но нельзя было отпускать. Если она вернется в деревню, то деревня поднимется против русских. Раньше они об этом как-то не думали, но теперь это стало очевидным. Всем. Если они ее изнасилуют, им после этого придется ее убить!

Чеченке задрали подол…

Сашка Мохов стоял ниже ее по склону и увидел ее смуглые щиколотки и какие-то штаны — какие-то шаровары, поддетые под юбку. Солдаты его отделения, его товарищи, ухватились за ткань и потянули ее вниз, стаскивая шаровары с ног. Девушка стала извиваться и мычать. Но ей лишь крепче зажали рот и вцепились ей в ноги, растаскивая их в стороны.

Никто с ней не церемонился!

Шаровары отлетели куда-то назад, открыв темное, желанное…

Кто-то, торопливо стаскивая с себя штаны, упал на колени… Хотя первым должен был быть не он, первым по всем неписаным законам и солдатским уложениям должен был быть Сашка, потому что он был здесь единственным среди молодых стариком!

Но, черт его знает, что с ним случилось, что у него в башке замкнуло, но только он, вместо того чтобы оттолкнуть пытающегося нарушить субординацию молодого бойца в сторону, крикнул:

— А ну, стоять!..

Жалко ему стало чеченку. И противно.

— Стоять, я сказал!

Стоящий на коленях, со спущенными штанами и голым задом, боец воровато оглянулся.

— Ты чего? — напряженно спросил он.

— Стоять! — снова, как заведенный, крикнул Сашка. — Встал и пошел отсюда! Все — пошли!

Ну точно — замкнуло! Но теперь он уже отступать не мог, теперь он, чтобы не потерять своего лица и положения, должен был добиться, чтобы ему подчинились.

— Я что сказал, уроды?!

Все напряженно затихли.

— Ты что — дурак?! — вдруг неожиданно грубо, но очень спокойно ответил ему боец без штанов, который был младше его призыва на целый год. — Не хочешь сам — отойди, другим не мешай!

Это был уже открытый бунт. Возбужденный, остановленный в шаге от желанной цели, боец пер на рожон! И, судя по всему, остальные бойцы были на его стороне.

Закрепленное армейским укладом право «старика» угнетать «молодых» схлестнулось с другим правом — правом более сильного ставить на место более слабого!

Сашка оказался один перед несколькими готовыми на все врагами.

— Уйди, падла! — повторил боец, угрожающе привставая.

Но Сашка Мохов не испугался, он не мог испугаться какого-то «молодого», не должен был, потому что в противном случае «молодые» взяли бы над «стариками» верх. И дело уже было не в чеченской девушке — решался вопрос, кто сильнее, кто будет верховодить стаей!

Сашка сделал шаг назад, сорвал с плеча автомат. Характерно клацнул привычно передернутый затвор, и черное вороненое дуло с маленькой дыркой, в которой притаилась, из которой выглядывала, выискивая жертву, смерть, уперлось в лица.

— Я сказал — встал и пошел! — злобно чеканя слова, произнес Сашка.

Солдат встал и отошел на шаг.

И остальные отошли.

Наработанные за год рефлексы и вид наведенного на них оружия заставили подчиниться.

— А теперь — шагом марш!

Бойцы нехотя стали пятиться и отступать.

Чеченка, прикрываясь сорванной с нее одеждой, испуганно глядела на солдат, один из которых, хотя до того тоже гнался за ней, теперь хотел стрелять в других. Она ничего не понимала, кроме одного, кроме того, что тот солдат с автоматом здесь самый главный и что он защищает ее.

— Пошли! — сказал Сашка чеченке, кивнув ей в сторону.

И сделал шаг назад.

Он стремился уйти отсюда, убежать, чтобы не пришлось стрелять. В своих…

Они разошлись — бойцы его отделения в одну сторону, он с чеченкой в другую. Разошлись как враги.

Он отступал, все убыстряя шаг, поводя дулом от одного бойца к другому, упреждая каждое их движение. Он боялся, что кто-нибудь из них попытается рвануть с плеча свое оружие и тогда ему придется остановить его автоматной очередью, которая перечеркнет не только его, но и стоящих рядом солдат.

Но никто не шевелился и не пытался ничего предпринять, понимая, что он выстрелит — рефлекторно, упреждая встречный выстрел, на случайное, показавшееся подозрительным движение, на угрозу.

Они сами так стреляли, они были учеными…

В ста метрах Сашка развернулся и вначале быстро пошел, а потом побежал, схватив чеченку за руку. Он ожидал пущенных ему в спину очередей, но их не было. Его почти сразу же скрыл лес.

Он бежал, увлекая за собой пленницу, наверное, с полчаса. Так, на всякий случай, — опасаясь маловероятного преследования. Чеченка, которую он держал, не отпуская, не пыталась вырываться, наоборот, вцепилась в его руку свободной рукой, часто и опасливо оглядывалась. Он защитил ее, спас, и она поверила ему.

Когда они задохнулись и выбились из сил, они упали на землю. Чеченка так и не отпустила его, потому что другой защиты у нее здесь не было. Она сидела рядом, вплотную, прижимаясь к его боку, и тихо плакала, уронив голову ему на плечо. Ее плечи и все ее тело вздрагивали.

Он, ничего не имея в виду, а просто жалея ее, протянул руку, положил ее ей на голову и, притянув, стал довольно неуклюже гладить платок и выбившиеся из-под него волосы. Он гладил девушку, как гладят испуганных детей, чтобы успокоить их, чтобы они перестали рыдать.

Он гладил ее и чувствовал ее всю, ее разгоряченное бегом, вздрагивающее тело, ее упиравшуюся, расплющенную по его груди — грудь. И его рука стала каменеть, стала мелко дрожать, ощущая под собой мягкие, щекочущие ладонь волосы. И сам он тоже стал как каменный. Он притянул ее к себе, уже ломая робкое, но ощутимое сопротивление, начал целовать волосы, а потом шею, заворачивая книзу воротник. И уже не мог остановиться.

Мягко, но настойчиво и уверенно он опрокинул ее навзничь и стал шарить рукой по телу, по ногам, задирая юбку. Он не насиловал ее, но он уверенно требовал свое, и она почти не сопротивлялась. Она была благодарна ему, и она боялась его, потому что видела, как он готов был стрелять в других, которые пришли с ним, солдат.

Он взял ее по праву самца, который отбил ее у других самцов. Который ее защитил и спас для себя…

На блокпост он вернулся только к вечеру, напряженный и готовый к драке, может быть, даже к стрельбе. Но никакой драки, тем более стрельбы даже не ожидалось…

Его встретили как ни в чем не бывало, встретили понимающими и даже одобрительными ухмылками. Бойцы поняли и объяснили все по-своему, поняли, что он решил употребить чеченку сам, один, по праву «старика», который не хочет делиться с «молодыми». И не должен делиться, как не должен делиться едой, водкой и куревом. А напротив, может отбирать у «молодых» их еду, водку и курево. Их присланные из дома посылки и их телок тоже… Потому что так в армии заведено — что тот, кто служит дольше, имеет право на большее за счет тех, кто служит меньше. И не им этот закон ломать.

Ничего, сейчас можно и потерпеть. Зато когда они станут «стариками», они тоже, используя свое, заработанное полуторагодовой службой право, ни с кем делиться не будут! И ничем!..

Глава 44

В отдельно стоящем доме, в полузаброшенной деревне, в ста пятидесяти километрах от Москвы, кипела работа. Не фермерская. Три бомжеватого вида мужика, расположившись прямо на полу, шустро пилили ножовками по металлу какие-то железяки. Возле каждого из них стояла, на расстеленной газетке, початая бутылки водки и была разложена шикарная, по их понятиям, закусь. Выглядевшие как бомжи мужики ими и являлись, потому что обитали в теплоузле, питаясь и одеваясь с ближайших мусорок. Но потом им сказочно повезло — их остановил на улице хорошо одетый кавказец и предложил халтуру.