Третья террористическая - Ильин Андрей - Страница 34

Целыми днями, стирая, кормя, пеленая… крутясь как белка в колесе, она ждала Алика, часто и безнадежно выглядывая в окно и выглядывая его машину. Больше она никого не ждала. С подругами у нее общих тем для разговоров не находилось они почти перестали у нее бывать, а приятелям появляться здесь было нельзя.

С соседями отношения тоже не сложились. Соседки, видевшие Алика, ее выбор не одобрили. Возможно, потому, что не так давно в их дом пришел из Чечни «двухсотый груз». Сопровождавший цинк офицер, перепив, рассказал, как погиб покойный, причем с излишними подробностями. И вообще много чего порассказал такого, о чем лучше было бы умолчать. Жильцы дома жалели покойника и жалели хлебнувшего войны, совсем еще молоденького лейтенантика. И тут же видели Алика.

Все это не способствовало взаимопониманию и дружбе между народами. Равно как белый, на фоне ржавых «шестерок» «Мерседес» Алика.

Когда однажды Светлана вытаскивала на лестничную площадку коляску, соседка по этажу, вместо того чтобы помочь ей, тихо сказала.

— Они наших ребят убивают, а ты с ними!.. Лучше уезжай отсюда… Сука!..

И хлопнула дверью.

Светлана проплакала всю ночь. Она не понимала, почему она должна отвечать за убитых в далекой Чечне солдат. Лично она никого туда не посылала и не убивала.

Когда пришел Алик, она пересказала ему ту дурацкую сцену.

Алик отреагировал неожиданно бурно.

— Видели бы они, что творят русские солдаты там, в Чечне! — зло крикнул он. — Вы сами пришли, вас никто не звал!

Света испугалась, поняв, что сболтнула лишнее.

Как-то так получилось, что, находясь почти в самом центре России, в полутора тысячах километрах от Чечни, она попала в эпицентр межнационального конфликта.

Она была русская и понимала соседок, но ее муж был чеченец, и она не могла его ненавидеть. Тем более что ее сын тоже был наполовину чеченец.

Она не знала, что делать. Она надеялась на мужа.

Алик сильный, он что-нибудь обязательно придумает…

Алик не придумал, потому что через три дня пропал…

Глава 27

Через неделю все изменилось. Но не в лучшую, на которую он, на которую все так надеялись, сторону. Жизнь перевернулась с ног на голову, надежды рассыпались в прах, уступив место обреченности.

Новая партия прибывших в лагерь переселенцев-земляков принесла дурные вести. Они нашли Умара Асламбекова и сказали:

— Твоего отца больше нет.

Умар посерел. Он неделю себе места не находил, словно чуял что. И — точно! Отец умер…

Но была еще надежда, что отец умер естественной смертью, от какой-нибудь болезни, потому что в последнее время он много болел.

Но нет, отец умер противоестественной смертью — его убили русские солдаты.

— Твой отец погиб как настоящий мужчина! — похвастались земляки. — Он защищал женщину — твою мать!

Отец ответил на оскорбление, адресованное его матери, и схлопотал автоматную очередь в живот от солдата-срочника. Он умер недалеко от собственного дома, почти на его пороге.

Умер…

Мир рухнул… Мир раскололся на две половины — до автоматной очереди и после нее.

Земляки сочувствовали Умару, всячески поддерживая его в его беде. Но в их словах, в интонациях, в их взглядах было не только сочувствие, было что-то еще, какое-то скрытое напряжение, которое заставляло Умара вспомнить о его долге. Его отец умер не от старости и не от несчастного случая — его убили, убили на глазах земляков, которые могли указать на убийц.

Убийцы были известны, убийцами были русские солдаты. И это было необратимо! От Умара ждали решения!

Сегодня ему только сочувствовали, завтра станут намекать, послезавтра — отворачиваться. Потому что сын, отца которого убили, должен отомстить обидчикам. Таков закон гор!

Несколько лет Умар прятался от войны в Москве, когда она дотянулась до него там, он сбежал еще дальше, сбежал в Европу, где она догнала его. Все равно догнала!

Его отец ничего не имел против русских солдат, но они оскорбили его жену, и ему пришлось, следуя древним традициям и чеченским понятиям о чести защитить ее ценой собственной жизни. Его сын был против войны, он не хотел убивать русских, с которыми бок о бок много лет прожил в Москве, но его лишили выбора. Он должен был смыть позор, который мог смыть только кровью. Кровью обидчиков. И никому не интересно, что ты не боевик, а вполне мирный аспирант и кандидат наук и что считаешь обычай кровной мести архаизмом и атавизмом прошлого. Ну и что, что считаешь? Считать ты можешь что угодно, а взять в руки кинжал обязан! Потому что ты мужчина, сын своего отца и сын своего народа!

Ему прощали неучастие в войне, но ему никогда не простят неотмщенной смерти отца! Он никому ничего не сможет объяснить — его будут считать трусом. Односельчане, соседи, одноклассники, родные сестры и мать. Его все будут считать трусом и осуждать! В том числе его собственные Дети, которые вырастут. И внуки тоже. Те немногие, которые его хорошо знают и разделяют его взгляды, чеченцы будут молчать, потому что не решатся пойти против всех. Против своего народа.

Его нейтралитет закончился. Он должен взять в руки оружие!

— Я не понимаю, это какая-то дикость! — возмущалась Татьяна. Она действительно не понимала, она была русская. — Ну почему, почему ты должен обязательно кого-нибудь убить? Пусть наказанием виновных занимается милиция, ну, или, я не знаю, суд! При чем здесь ты? Как можно смыть позор, убивая совсем посторонних людей?

Ведь солдата, застрелившего твоего отца, ты все равно не найдешь!..

Он молчал.

И его тринадцатилетний, у которого в метрике в графе национальность стояло «чеченец», сын тоже насупленно молчал, неодобрительно поглядывая на мать.

Умар понимал, что все равно ничего не сможет объяснить своей жене! Он был частью народа, законы которого впитал с молоком матери. Кровь десятков предшествующих поколений бродила в нем, напоминая о его правах и обязанностях. Одной из которых была кровная месть!

Раньше, когда был Советский Союз, он больше, чем чеченцем, ощущал себя представителем советского народа. Потому что Союз Республик соединил и перемешал нации, подчинив их одной сверхидее, в которой растворились частные амбиции. Все жили по единым законам и по новым, написанным партией традициям. Все, вне зависимости от нации и вероисповедания, были октябрятами, пионерами, комсомольцами, говорили на одном и том же языке, учились в школах по единым программам, служили в общей армии, поступали в институты, где преподавались одинаковые предметы, женились, расписываясь в загсах, получали примерно равные зарплаты одинаковыми дензнаками…

Что было, может быть, нехорошо, но было и не плохо. Было лучше, чем межнациональная рознь и резня. Как не может быть армии, которая служит по множеству разных уставов, так, наверное, не может быть империи, в которой каждый живет сам по себе.

В империи общие законы должны превалировать над частными. Нет, они не забывали свой язык, хранили свои традиции, исповедовали свою веру, имели по-тихому по нескольку жен… Все это было, на все это власть смотрела сквозь пальцы. Это был странный коктейль из имперских и национальных особенностей, который создавал новую народность — советскую.

Большую часть жизни Умар жил именно по этим законам — по советским. Но и по чеченским тоже. Непонятно каким образом, но Союз смог увязать шариат с Уставом партии, заставив чеченцев совместно с прибалтами и чукчами строить коммунизм.

Но Союз распался, и Умар, как и многие другие, вспомнил, что он в первую очередь чеченец. Вынужден был вспомнить, потому что ему напомнили, что он чеченец. Войной, бомбежками, проверками паспортного режима, обращением — «лицо кавказской национальности».

Единого, связующего всех со всеми, устава не стало, и страна начала рассыпаться по национальному и религиозному признакам. И граница этого раздела прошла не по картам — по судьбам людей!

Теперь нельзя было спрятаться от местных законов за общим. Теперь каждый должен был вспомнить, кто он есть, и держаться за таких же, как он! Единая стая растасовалась на масти и цвета, и чужак, случайно затесавшийся в чужую породу, был обречен на съедение. Вожака не стало, и теперь все скалились и наскакивали друг на друга, норовя укусить за ляжку. Выжить в этой сваре можно было, только собравшись вместе и как следует оскалившись.