Безутешные - Исигуро Кадзуо - Страница 46

– Ну, Анри, что бы ты за эти годы ни потерял, нахальство осталось при тебе. Ты что, собираешься пересказать мистеру Райдеру всю сагу про Оффенбаха? Самому мистеру Райдеру? – Он потряс головой.

Кристофф продолжал в упор разглядывать своего прежнего приятеля. Казалось, у него на языке вертится какая-то уничтожающая реплика, но в последний момент он удержался и отвернулся.

– Можешь меня выкинуть, если хочешь, – продолжал доктор Любанский, принимаясь за картофельное пюре. – Но, как я замечаю, – он сделал ложкой широкий жест, – не всех здесь так уж раздражает мое присутствие. Может, устроить голосование? Буду рад покинуть этот зал, если присутствующие того пожелают. Как насчет поднятия рук?

– Если тебе приспичило остаться, меня это ничуть не заботит. Какая разница. На моей стороне факты. Вот они. – Кристофф извлек откуда-то голубую папку и постучал ею по столу. – Я в своей правоте уверен. А ты можешь делать что тебе вздумается.

Доктор Любанский повернулся к другим и пожал плечами, словно говоря: «Ну что с такого взять?» Молодая женщина в очках с толстыми стеклами немедленно отвела глаза, но ее соседи выглядели по большей части смущенными; двое-трое даже робко улыбнулись в ответ.

– Мистер Райдер, – проговорил Кристофф, – пожалуйста, садитесь и устраивайтесь поудобней. Как только Герхард вернется, он подаст вам ланч. А теперь, – он с хлопком свел ладони вместе и заговорил громким уверенным тоном, каким обращаются к большой аудитории, – дамы и господа, прежде всего я должен от лица всех присутствующих поблагодарить мистера Райдера за то, что он, при всем недостатке времени, согласился прийти сюда и с нами побеседовать…

– Нахальства тебе, действительно, не занимать, – выкрикнул из дальнего конца зала доктор Любанский. – Ладно бы меня – даже мистера Райдера не боишься. Ну и наглец же ты, Анри!

– Я никого не боюсь, – огрызнулся Кристофф, – потому что на моей стороне факты. Их не оспоришь! Они у меня здесь! Свидетельства! Да, даже мистер Райдер, да, сэр, – он повернулся ко мне, – даже человек с репутацией вроде вашей, даже вы должны считаться с фактами!

– Ага, нас ожидает прелюбопытная сценка, – произнес доктор Любанский, обращаясь к остальным, – Провинциальный виолончелист поучает мистера Райдера. Отлично, давайте послушаем, давайте!

Несколько мгновений Кристофф колебался. Потом, набравшись решимости, открыл папку и произнес:

– Если позволите, я начну с частного случая, который, как мне кажется, откроет нам самую суть споров, касающихся кольцевых созвучий.

Далее Кристофф принялся знакомить слушателей с предысторией, касавшейся местного семейства бизнесменов: листал содержимое папки, зачитывал цитаты и цифровые данные. Его речь явно свидетельствовала о знании предмета, но нечто в манере излагать – излишняя медлительность, по два, а то и по три раза повторяемые объяснения – очень скоро подействовало мне на нервы. А ведь доктор Любанский прав, подумалось мне. Было что-то нелепое в этом неудачливом провинциальном музыканте, взявшемся меня просвещать.

– Так вот что ты называешь фактами! – внезапно вмешался доктор Любанский, когда Кристофф читал выдержки из протокола собрания городского совета. – Ха! Анри мастак подбирать любопытные «факты», не правда ли?

– Не мешайте ему высказаться! Пусть Анри изложит мистеру Райдеру свою точку зрения!

Эти слова произнес молодой человек с пухлым лицом, одетый в короткую кожаную куртку. Кристофф улыбнулся ему одобрительно. Доктор Любанский поднял руки, повторяя: «Ну ладно, ладно».

– Пусть выскажется! – повторил пухлолицый молодой человек. – Тогда посмотрим. Посмотрим, к какому выводу придет мистер Райдер. И нам все станет ясно от начала и до конца.

Кристофф не сразу переварил последнее замечание. Сперва он застыл, держа папку на весу. Потом осмотрел лица окружающих, словно видел их впервые. Все вокруг не спускали с него изучающих глаз. На мгновение Кристофф потерял, казалось, дар речи. Наконец, глядя в сторону, пробормотал себе под нос:

– Это в самом деле факты. У меня собраны здесь свидетельства. Любой может ознакомиться с ними детально. – Он заглянул в папку. – Для краткости я обобщаю материал. Вот и все. – Усилием воли он заставил себя успокоиться. – Мистер Райдер, если вы еще чуть-чуть потерпите, вопрос очень скоро прояснится.

Кристофф продолжал излагать свою аргументацию, голос его слегка дрожал, но в остальном манера не изменилась. Пока он говорил, мне припомнилось, как я минувшей ночью пожертвовал несколькими драгоценными часами сна, лишь бы продолжить изучение местных условий. Как я, пренебрегая крайней усталостью, сидел в кинотеатре и обсуждал разные проблемы с наиболее видными представителями городской общественности. Намеки Кристоффа на мое невежество (он и сейчас совершил пространный экскурс в сторону, объясняя вещи, давно мне известные) раздражали меня все больше и больше.

Судя по всему, его речь прискучила не только мне. Другие гости тоже беспокойно зашевелились. Я заметил, как молодая женщина в очках с толстыми стеклами переводила взгляд с Кристоффа на меня и обратно, словно собираясь его прервать. Но ее опередил коротко подстриженный мужчина, сидевший позади меня.

– Секундочку. Прежде чем продолжать, давайте определимся. Раз и навсегда.

Из дальнего конца кафе вновь долетел смех доктора Любанского:

– Клод и его пигментированное трезвучие! Ты с этим все еще не разобрался?

– Клод, – произнес Кристофф, – едва ли сейчас подходящее время…

– Нет! Именно сейчас, в присутствии мистера Райдера, я желаю определиться.

– Клод, сейчас не время снова поднимать этот вопрос. Я представлю данные, чтобы показать…

– Возможно, это тривиально. Но давайте определимся. Мистер Райдер, верно ли, что пигментированным трезвучиям присуща эмоциональная действенность, не зависящая от контекста? Как вы считаете?

Я почувствовал, что внимание всех присутствующих сконцентрировалось на мне. Кристофф бросил на меня быстрый взгляд, в котором мольба мешалась со страхом. Но ввиду серьезности вопроса (если даже оставить за рамками вызывающую самонадеянность, которую демонстрировал Кристофф до сих пор) я не нашел причин, чтобы уклониться от недвусмысленного ответа:

– Пигментированное трезвучие не обладает заданными эмоциональными свойствами. Собственно говоря, его эмоциональная окраска может значительно меняться в зависимости не только от контекста, но и от силы звучания. Это мое личное мнение.

Все молчали, но эффект от моих слов был несомненен. Один за другим к Кристоффу обращались суровые взгляды; он же делал вид, будто с головой ушел в содержимое своей папки. Затем мужчина, откликавшийся на имя Клод, произнес спокойно:

– Я это знал. Я всегда это знал.

– Но он убедил тебя, что ты не прав, – подхватил доктор Любанский. – Он запугал тебя – и ты поверил, что ты не прав.

– При чем тут это? – вскричал Кристофф. – Клод, ты увел нас в сторону от темы. А у мистера Райдера времени в обрез. Нужно вернуться к случаю Оффенбаха.

Но Клод, казалось, погрузился в размышления. Наконец он обернулся и посмотрел на доктора Любанского, который кивал и многозначительно улыбался.

– У мистера Райдера времени в обрез, – повторил Кристофф. – Так что, если позволите, я подытожу свои доводы.

Кристофф начал вкратце перечислять обстоятельства, которые, по его мнению, сыграли роль в несчастье семейства Оффенбах. Он старался сохранять видимость беззаботности, хотя всем было ясно, что он совершенно выбит из колеи. Как бы то ни было, но я почти его не слушал, поскольку замечание о недостатке времени внезапно навело меня на мысль о Борисе, ожидавшем меня в кафе.

Я сообразил, что он там один уже довольно давно. Мне представился маленький мальчик, который сидит в уголке за напитком и пудингом; я только что ушел, а мальчик предвкушает скорую поездку. Он бросает веселые взгляды то на посетителей в залитом солнечными лучами дворике, то на проезжающий мимо транспорт и гадает, долго ли еще ждать. Он вызывает из памяти старую квартиру, стенной шкаф в углу гостиной, где – он все больше в этом уверен – осталась коробка с Номером Девять. Но минуты текут – и наружу просачиваются сомнения, которые он до сих пор держал под спудом. Однако пока Борису удается сохранять бодрость духа. Просто произошла непредвиденная задержка. Или я зашел куда-то купить еды в дорогу. В любом случае впереди еще целый день. Потом официантка – пухлая скандинавская девица – спрашивает, не желает ли он еще чего-нибудь; при этом в ее тоне слышится нота сочувственного беспокойства, которую Борис, конечно, замечает. Он старается вернуть себе беззаботный вид; быть может, бравируя, заказывает себе еще стакан молочного коктейля. Но минуты по-прежнему идут. Борис замечает, как во дворике посетители, пришедшие много позже него, складывают свои газеты и уходят. Он видит, как сгущаются тучи, как минует полуденный час. Он возвращается мыслями к старой квартире, которую так любил, к стенному шкафу в гостиной, к Номеру Девять – и медленно, подбирая остатки пудинга, начинает смиряться с фактом, что снова брошен и поездка все же не состоится. Вокруг меня раздавались крики. Молодой человек зеленом костюме, вскочив, что-то доказывал Кристоффу в то время как не менее трех других жестами подчеркивали его слова.