Безутешные - Исигуро Кадзуо - Страница 68

– Да вот, несу эту штуковину в концертный зал, – проговорил он наконец. – Крупные предметы отправили вчера вечером фургоном, но еще очень многое требуется. Все утро сную из отеля в концертный зал и обратно. Скажу вам, сэр, там все сами не свои. Предвкушают.

– Приятно слышать. Я тоже весь в ожидании. Но я хотел попросить вас о помощи. Видите ли, я условился с мисс Коллинз встретиться этим утром у нее, но, кажется, забыл дорогу.

– Мисс Коллинз? Так это в двух шагах. В той стороне, сэр. Я вас провожу, если позволите. Нет-нет, не беспокойтесь, сэр, нам по пути.

Коробка, вероятно, была скорее громоздкой, чем тяжелой: Густав зашагал рядом со мной вполне уверенно и легко.

– Я очень рад, сэр, что наши пути пересеклись, – продолжал он. – Правду говоря, есть один вопрос, которого я собирался коснуться. Собственно, я с самой первой нашей встречи об этом думал, но все время отвлекался то на одно, то на другое. Вот и сейчас: вечер уже близко, а я все еще рта не раскрыл. Этот вопрос возник несколько недель назад в Венгерском кафе, на одном из наших воскресных собраний. Незадолго до того стало известно, что вы собираетесь в наш город, и мы, как все прочие, обсуждали эту новость. Кто-то (кажется, Джанни) пересказывал прочитанное в газетах: что вы, дескать, человек очень скромный, совсем не похожий на всяких там примадонн, и что вам есть дело до простых людей. Так он говорил, сэр. Мы сидели вокруг стола ввосьмером или вдевятером (Йозефа в тот раз не было), наблюдали закат над площадью, и, кажется, нам всем одновременно пришла одна и та же мысль. Вначале мы сидели молча как немые; никто не решался высказать ее вслух. Первым заговорил Карл: ему было не привыкать. «Почему бы нам не обратиться к нему с просьбой? Чем мы рискуем? Спросим его, да и все тут. Он, судя по всему, совсем не таков, как тот, другой. Спросим его самого, это наш последний шанс». И мы пустились обсуждать этот вопрос на все лады. Да и потом, сэр, говоря откровенно, стоило нам хоть ненадолго собраться вместе, как эта тема непременно всплывала. Беседуем о чем-нибудь другом, смеемся, а потом разом наступает тишина и становится ясно, что во всех головах вертится одна мысль. Потому-то у меня и неспокойно на душе, сэр. Думалось: я ведь не один раз с вами встречался и даже удостаивался беседы, но все же не набрался храбрости, чтобы высказаться. Сейчас мы здесь, до ожидаемого события каких-нибудь несколько часов, а я все еще не раскрывал рта. Как я объясню это, когда встречусь с ребятами в воскресенье? Собственно, вставая утром с постели, я повторил себе: нужно найти мистера Райдера и высказаться; на карте судьба ребят. Но затем пошла суета, у вас не было ни минуты свободной – и я решил: все, шансов ноль. Так что, сами видите, сэр, у меня были причины обрадоваться, когда наши пути пересеклись. Надеюсь, вы не откажетесь меня выслушать, – и, понятно, если решите, что мы просим невозможного, то все кончено и забыто – ребята поймут.

Мы обогнули угол и очутились на людном бульваре. Когда мы переходили дорогу у светофора, Густав смолк и заговорил только на другой стороне, следуя вдоль ряда итальянских кафе:

– Уверен, сэр, вы догадываетесь, о чем я собираюсь просить. Все, что нам нужно, это небольшое упоминание. Ничего больше, сэр.

– Небольшое упоминание?

– Всего лишь небольшое упоминание, сэр. Как вам известно, мы годы и годы стараемся поменять взгляд горожан на нашу профессию. Скромные достижения уже есть, но в целом перелом еще не наступил, и поэтому, вполне понятно, в наших рядах нарастают усталость и разочарование. Никто из нас не становится моложе, и начинает казаться, что настоящих перемен не будет никогда. Но, сэр, одно только слово, если вы скажете его вечером, может все полностью преобразить. Это означало бы поворотный пункт в истории нашей профессии. Именно так ребята смотрят на ситуацию. Собственно, сэр, иные из нас полагают, что это единственный наш шанс – по крайней мере, для нынешнего поколения. «Когда нам выпадет такая возможность?» – спрашивают они. И вот я здесь, сэр, и говорю это вам. Разумеется, сэр, если вы не чувствуете себя расположенным… Я вполне вас понимаю: ведь, в конце концов, направляясь сюда, вы имели в виду чрезвычайно важные цели и предметы, а то, о чем я говорю, сущий пустяк. Для нас он составляет все, но если смотреть на вещи шире, то, наверное, это мелочь. Если, по-вашему, мы просим невозможного, сэр, пожалуйста, так и скажите – и мы замолкнем раз и навсегда.

Несколько мгновений я размышлял, чувствуя, что Густав не спускает с меня напряженного взгляда из-за края коробки.

– Вы предлагаете мне упомянуть вас хотя бы вскользь во время… во время моего обращения к жителям этого города?

– Два-три слова, сэр, не более.

В идее оказать таким образом услугу пожилому носильщику и его собратьям было, несомненно, нечто импонирующее. После минутного размышления я кивнул:

– Хорошо. Я охотно скажу что-нибудь в вашу поддержку.

– Два-три слова, сэр, не более.

Уяснив суть моего ответа, Густав глубоко втянул в себя воздух и спокойно произнес:

– Мы навсегда останемся вашими должниками, сэр.

Он собирался что-то добавить, но мне вдруг захотелось помешать ему, пусть на время, выразить свою благодарность.

– Да, давайте подумаем о том, как это лучше сделать, – быстро ввернул я, принимая озабоченный вид. – Взойдя на возвышение, я мог бы, например, заявить: «Прежде чем начать, позвольте мне сделать небольшое замечание по поводу одного частного, но не лишенного важности предмета». Что-то в этом роде. Да, это будет самое простое.

Я внезапно с большой ясностью нарисовал себе группу коренастых пожилых мужчин, собравшихся за столом в кафе, и выражение их лиц – сперва недоверчивое, а потом бесконечно радостное – когда Густав сообщает им эту новость. Я вообразил, как сам являюсь среди них, спокойно и скромно, и как они обращают ко мне взгляды. Все это время я не забывал о том, что Густав шагает рядом – несомненно, распираемый желанием закончить благодарственную речь, однако я не давал ему возможности заговорить.

– Да-да. «По поводу частного, но не лишенного важности предмета» – так бы я мог выразиться. «Меня, побывавшего во многих городах мира, насторожила здесь одна особенность…» Хотя «насторожила», наверное, слишком сильное слово. Вероятно, лучше будет сказать «удивила».

– Правильно, сэр, – вставил наконец Густав. – «Удивила» – именно то, что нужно. Никто из нас не желает посеять враждебность. Тем и ценен для нас ваш визит. Видите ли, пусть даже в ближайшие несколько лет наш город посетит еще какая-нибудь знаменитость, пусть даже она снизойдет к просьбе вступиться за наши интересы, можем ли мы надеяться, что этот человек будет обладать вашим тактом, сэр? «Удивила» – именно тот глагол, который требуется, сэр.

– Хорошо, – продолжил я. – И после недолгой паузы я взгляну на них с мягким упреком, так что все присутствующие замолкнут и насторожатся. И наконец я произнесу… произнесу, пожалуй, вот что: «Дамы и господа! Вам, живущим здесь уже много лет, возможно, представляются естественными некоторые обстоятельства, которые сразу бросаются в глаза постороннему…»

Густав внезапно остановился. Сперва я подумал, что его приковало к месту неодолимое желание тут же излить свою благодарность. Но, взглянув на него, я понял, что дело не в этом. Он застыл на месте; голова была повернута, щека плотно прижата к коробке. Глаза Густава сомкнулись, брови он слегка нахмурил, словно производил в уме сложные вычисления. Я заметил, что его кадык медленно ходит вверх-вниз – раз, другой, третий.

– Вам не по себе? – осведомился я, придерживая его сзади. – Боже правый, вам бы лучше где-нибудь присесть.

Я попытался отнять у него коробку, но руки Густава не ослабляли хватки.

– Нет-нет, сэр, – произнес он, не открывая глаз. – Я абсолютно здоров.

– Вы уверены?

– О да, я абсолютно здоров.

Секунды две-три он простоял совершенно неподвижно, потом поднял веки и огляделся, издал слабый смешок и снова двинулся вперед.