Безутешные - Исигуро Кадзуо - Страница 97

Широкую белую дверь тускло освещал сверху единственный ночник. Чтобы открыть ее, пришлось налечь всем своим весом. Слегка запнувшись, я перешагнул порог.

Хотя миссис Хоффман уверенно назвала эту дверь входом для артистов, у меня создалось впечатление, что я попал в кухонные пределы. Я очутился в просторном пустом коридоре, скупо освещенном флуоресцентными лампами на потолке. Со всех сторон доносились выкрики, громыхание тяжелых металлических предметов, шум воды и шипение пара. Прямо передо мной находился столик на колесиках, за которым ожесточенно спорили двое мужчин в униформе. Один из них держал развернутый бумажный свиток, длиной почти до пола, и постоянно тыкал в него пальцем. Я думал прервать их спор и осведомиться, где найти Хоффмана, поскольку моя первая забота заключалась теперь в том, чтобы, пока не начала собираться публика, осмотреть зал и сам рояль. Однако спорщикам, казалось, было не до меня, и я решил идти наугад.

Коридор описывал дугу. Навстречу мне попалось много народу, но у всех был озабоченный и даже удрученный вид. Большинство из тех, кто мне встретился, были одеты в белую униформу и поспешно, не замечая ничего вокруг, тащили тяжелые мешки или катили тележки. Мне не хотелось их останавливать, и я продолжал шагать вперед, рассчитывая попасть в другую часть здания, где мог бы найти артистические уборные, а также, желательно, Хоффмана или кого-нибудь еще, кто покажет мне помещение и инструмент. И тут я обратил внимание на голос, который у меня за спиной выкрикивал мое имя. Я обернулся и увидел человека: он бегом меня догонял. Он показался мне знакомым, и я узнал бородатого носильщика, который сегодня вечером первым исполнил в кафе свой танец.

– Мистер Райдер! – проговорил он, задыхаясь. – Слава Богу, наконец я вас нашел. Я уже в третий раз обегаю все здание. Он держится молодцом, но мы все хотим отправить его в больницу, а он не желает сдвинуться с места, пока не поговорит с вами. Пожалуйста, сэр, туда. Но он держится ничего, молодцом, Господи его благослови.

– Кто держится молодцом? Что произошло?

– Сюда, сэр. Поспешим, если вы не против. Простите, мистер Райдер, я говорю обрывками. Это Густав, ему сделалось плохо. Меня самого не было, когда это случилось, но двое наших ребят, Вильгельм и Хуберт, работали здесь с ним, помогая с приготовлениями, они и дали знать. Конечно, когда я об этом услышал, кинулся сюда сломя голову, и остальные ребята тоже. Похоже, Густав трудился как ни в чем не бывало, но потом ушел в туалет и долго не возвращался. Поскольку на него это непохоже, Вильгельм пошел посмотреть, в чем дело. Как я понял, сэр, Густав стоял, склонившись над раковиной. Тогда он был еще ничего. Он сказал Вильгельму, что у него чуть-чуть закружилась голова и нечего из-за этого поднимать шум. Вильгельм, как всегда, растерялся, тем более Густав не велел поднимать шум, и тогда он побежал за Хубертом. Хуберт с первого взгляда понял, что Густава нужно уложить. Они подхватили его с двух сторон и тут только заметили, что он в обмороке, хотя стоит на ногах и цепляется за раковину. Он вцепился в край раковины как клещами – Вильгельм говорит, что пришлось разжимать ему пальцы один за другим. Тогда Густав как будто немного оклемался, и они под руки вывели его наружу. А Густав все твердил, что не нужно поднимать шум, что он, мол, в полном порядке и готов продолжить работу. Но Хуберт ничего не хотел слушать, и они отвели его в одну из артистических уборных, тех, что пустуют.

Носильщик энергичным шагом поспешал впереди, не переставая через плечо обращаться ко мне. Он примолк, только когда мы огибали тележку.

– Неприятная история! – отозвался я. – Когда точно это случилось?

– Думаю, пару часов назад. Вначале он был не так плох и все повторял, что ему нужно всего лишь перевести дыхание – четверть часа, не больше. Но Хуберт перепугался и вызвал нас, и мы за считанные минуты собрались все до единого. Мы нашли матрас, чтобы его уложить, и одеяло, но ему, кажется, стало хуже, и мы, обсудив это дело, решили: нужна врачебная помощь. Однако Густав не хотел ничего слушать. Он вдруг заупрямился и заявил, что желает непременно поговорить с вами, сэр. Он упорно стоял на своем и обещал, что, так и быть, направится в больницу, но только после разговора с вами. Он скисал прямо на глазах, но уговаривать его было бесполезно, так что мы снова вышли вас искать. Слава Богу, что я вас нашел. Вот та дверь, сэр, в самом конце.

Мне уже начало казаться, что коридор представляет собой полную окружность, но тут я увидел его конец – кремового цвета стенку. Последняя дверь была открыта нараспашку, и бородатый носильщик, остановившись на пороге, осторожно заглянул внутрь. Затем он подал мне знак, и я, вслед за ним, вошел в комнату.

У двери толпилось человек десять-двенадцать, которые обернулись и, увидев нас, расступились. Я предположил, что это тоже носильщики, но не стал их рассматривать, а устремил взгляд на Густава, который находился в дальнем конце комнатки.

Прикрытый одеялом, он лежал на матрасе, который был постелен на кафельном полу. Один из носильщиков сидел рядом с ним на корточках и что-то тихо говорил, но при виде меня поднялся. В одно мгновение комната опустела, дверь закрылась, и мы с Густавом остались наедине.

В крохотной уборной не было никакой мебели, даже деревянного стула. Помещение не имело окон, и хотя из-за вентиляционной решетки под потолком доносилось тихое жужжание, воздух все же был пропитан затхлостью. Пол был холодный и твердый, верхний свет перегорел или вовсе отсутствовал, и комнату освещали только лампочки вокруг туалетного зеркала. Тем не менее мне было хорошо видно, что лицо Густава приобрело странный серый оттенок. Он лежал на спине и был бы совершенно неподвижен, если бы по его телу время от времени не проходила волна, заставлявшая его крепче вжиматься затылком в матрас. Когда я вошел, он улыбнулся, но ничего не сказал – очевидно, не хотел тратить силы, пока мы не останемся одни. Теперь он заговорил слабым, но на удивление спокойным голосом:

– Прошу прощения, сэр, что заставил вас сюда явиться. Досадно, что такое приключилось, и не когда-нибудь, а именно сегодня. Как раз когда вы собираетесь оказать нам такую великую услугу.

– Да-да, – быстро вставил я, – но не в этом дело. Как вы себя чувствуете? – Я присел на корточки рядом с ним.

– Кажется, не очень. Думаю, позже придется отправиться в больницу и кое-что уладить.

Он умолк, потому что по его телу вновь пробежала волна. Несколько секунд на матрасе продолжалась подспудная борьба, во время которой старый носильщик прикрыл глаза. Затем он разомкнул веки и произнес:

– Мне нужно поговорить с вами, сэр. Обсудить некоторые вопросы.

– Пожалуйста, позвольте сразу вас заверить, что я по-прежнему на вашей стороне. Собственно, мне даже не терпится открыть сегодня всей публике, насколько несправедливому обращению подвергались годами вы и ваши коллеги. Я решительно намерен указать на многочисленные случаи непонимания…

Я остановился, заметив, что Густав пытается что-то сказать.

– Я ни минуты не сомневался, сэр, – немного помолчав, произнес он, – что вы сдержите слово. Очень признателен вам за намерение выступить в нашу защиту. Но я хотел поговорить о другом. – Он снова сделал паузу: безмолвная борьба под одеялом повторилась.

– В самом деле, – сказал я, – мне кажется, разумнее было бы вам сию же минуту отправиться в больницу…

– Нет-нет. Прошу вас. Если я поеду в больницу, может быть, уже будет поздно. Видите ли, сейчас самое время поговорить с ней. С Софи, я имею в виду. Мне действительно нужно с ней поговорить. Я знаю, вы сегодня очень заняты, но дело в том, что, кроме вас, никто не знает. О том, как мы относимся друг к другу и что между собой решили. Я знаю, сэр, что прошу слишком многого, но не согласитесь ли вы пойти и объясниться с ней? Кроме вас, это сделать некому.

– Простите, – отозвался я, искренне недоумевая, – о каком объяснении идет речь?

– Объяснить ей, сэр. Почему наше соглашение… почему его теперь нужно разорвать. Убедить ее будет нелегко, после всех этих лет. Но вы могли бы попытаться втолковать ей, что час настал. Я понимаю, что прошу слишком многого, но у вас еще есть немного времени перед выходом на сцену. И, как я сказал, вы единственный, кто знает…