Сочинения - Алигьери Данте - Страница 42

42

«Ведь гордая краса не для сердец 

Возвышенных…» —

она продолжает прославлять благородную даму, призывая людей за ней следовать и возвещая им ее благодеяния, которые сделают каждого, кто последует за ней, лучше. Поэтому канцона и говорит: «Пусть взглянут на смиренья образец!» — желая тем самым сказать: пусть та душа, которая слышит, как красоту нашей благородной дамы порицают за то, что красота ее кажется не такой, какой она должна была бы казаться, — пусть такая душа взглянет на этот образец.

При этом надо помнить, что душу украшают нравы, то есть те добродетели, которые иногда от тщеславия, а порой и от гордыни становятся менее прекрасными и привлекательными, как об этом будет сказано в последнем трактате. А потому я говорю, что, дабы уберечься от ошибочных суждений об этой даме, нужно приглядеться к ней и заглянуть туда, где она служит образцом смирения, то есть в ту часть ее, которая именуется нравственной Философией. И добавлю, что, взглянув на нее — я имею в виду мудрость — в этой ее области, каждый порочный человек снова сделается праведным и добрым; потому я и говорю: «Вот та, что в мире грешников смирила…» — то есть что она спокойно возвращает на должный путь всякого, кто сбился с него. Наконец, для высочайшего восхваления мудрости я называю ее матерью всего и началом всякого движения, говоря, что Бог начал сотворение мира с нее, и в особенности движение неба, порождающее все сущее и служащее началом и толчком для всякого другого движения: «…так предназначил Движущий светила». Иными словами, в Божественной мысли, которая и есть разум, мудрость уже присутствовала, когда Бог создавал мир; из чего следует, что его создала мудрость. А потому Соломон и говорил в Книге Притчей от лица Премудрости: «Когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, когда утверждал вверху облака, когда укреплял источники бездны, когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его, когда полагал основания земли, — тогда я была при Нем художницею и была радостию всякий день, веселясь пред лицем Его во все время…»

О вы, что хуже мертвецов, вы, бегущие от ее дружбы, откройте глаза ваши и глядите: ведь прежде, чем вы были, она любила вас, налаживая и устраивая ваше становление; а после того, как вы были созданы, она, дабы направить вас, пришла к вам, приняв ваше обличье. И если вы не все можете предстать перед ее очами, почтите ее в ее друзьях и следуйте наставлениям их, как людей, возвещающих волю этой предвечной Вседержительницы, — не будьте глухи к речам Соломона, который вам об этом твердит, говоря: «Стезя праведных как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня», следуйте по их стопам, любуясь их деяниями, которые должны быть для вас светочами на путях этой кратчайшей жизни. И на этом можно закончить толкование истинного смысла настоящей канцоны. Поистине последняя строфа, являющаяся заключением, очень легко может быть сведена к буквальному ее толкованию, кроме того места, где я действительно назвал эту госпожу «гордою и злою». При этом надо помнить, что сначала, представляя себе Философию, я видел лишь ее тело, то есть мудрость: «гордая», она мне не улыбалась, поскольку ее доказательств я еще не понимал, и «злая», так как она на меня не глядела, то есть так как я не мог уяснить себе ее доказательств; виноват же во всем этом был я сам. Таков, с учетом буквального толкования, смысл аллегории, содержащейся в заключительной строфе канцоны. После чего настало время закончить настоящий трактат, дабы проследовать дальше.

Трактат четвертый

Канцона третья

Стихов любви во мне слабеет сила.Их звуки забываюНе потому, что вновь не уповаюНайти певучий строй,Но я затем в молчанье пребываю,Что дама преградилаМою стезю и строгостью смутилаЯзык привычный мой.Настало время путь избрать иной.Оставлю стиль и сладостный и новый,Которым о любви я говорил.Чтоб я не утаил,В чем благородства вечные основы,Пусть будут рифм оковыИзысканны, отточены, суровы.Богатство — благородства не причина,А подлая личина.Призвав Амора, песню я сложил.В очах он дамы скрыт; лишь им полна,В саму себя влюбляется она.Того, кто правил царством, знаю мненье:Богатство порождаетИздревле знатность, их сопровождаетИзящных нравов цвет.Иной же благородство утверждаетНе в добром поведенье,А только в прадедов приобретенье —В нем благородства нет!Кто злато мерит древностию лет,Богатство благородством почитая,Тот заблуждается еще сильней.Но в памяти людейУкоренилась эта мысль простая.Так ложных мыслей стаяЛетит. Себя отменнейшим считая,Вот некто говорит: «Мой дед был славен,Кто знатностью мне равен?»А поглядишь — так нет его подлей.Для истины давно он глух и слеп;Как мертвеца, его поглотит склеп.И тот, кто молвил, что людей природаЛишь дерево с душою,Всю ложь, идя дорогою кривою,Домыслить не сумел.Ошибку императора не скрою:Неверно, что породаВажней всего, затем богатство рода(Так он сказать хотел).Богатство — благородства не предел,Не уменьшает и не умножаетЕго, затем что низменно оно.То примет полотно,Во что себя художник превращает.И башню не сгибаетРека, что издалека протекает.Богатства подлы низкие желанья,Но где предел стяжанья?Все золотое манит нас руно.Дух истиннолюбивый и прямойВсе тот же и с мошною, и с сумой.«Не стать мужлану мужем благородным —Его отец не знатен», —Твердят всечасно. Этот взгляд превратен.Вступают люди в спорСами с собой, но смысл им непонятен.Им кажется природным,Что только время делает свободнымИ знатным. Этот вздорС упрямством защищают до сих пор:«Мы знатны все, или мы все мужланы.Коли не так — то вечен род людской».Но с мыслию такойНе соглашусь. Поймите, нежеланныДля христиан обманыИ домыслов смущающих туманы.Так вот, отвергнув лживое ученье,Скажу я в заключенье,Чтоб обрести достойных мыслей строй,О знатности — как в этот мир сошлаИ благородных каковы дела.От корня одного берут начало —В них обещанье рая —Все добродетели, нас побуждаяИдти в лучах светил.И Этика, премудрость отражая,Как истину — зерцало,Нам только в середине указалаИгру свободных сил.Так благородства свет предвозвестилНам добродетель; подлое деяньеТаит лишь зло, досаду и печаль,Но светит нам моральИ благородства радостно сиянье;И в них одно звучаньеВ честь одного истока мирозданья.Одно ль, другое тайно производитИль каждое восходитК началу третьему? Поймешь едва ль.Но добродетель выше и ценней,Чем благородство, — так сужу о ней.Где добродетель, там и благородство(Обратный ход неверен!).Так, где звезда, там небо, но безмеренБез звезд простор небес.Тот в юной даме, кто Амору верен,Увидит превосходствоСтыдливости, не крепости, — господствоСовсем иных чудес.И как темно-пурпурный не исчезЦвет в черном, но от черного родится,Так в благородстве крепости исток.И чтоб никто не смогНаследным благородством возгордиться(Как если б воплотитьсяПолубожественный в нем дух стремится!), —Скажу, что благородство нам даруетЛишь Бог. И тот ликует,Дары приняв, кто низость превозмог.Но семена бросает БожествоЛишь в гармоническое существо.Душа, украшенная даром Бога,До смертного предела,С тех пор как узы ощутила тела,Таиться не вольна.Она нежна, стыдлива и несмелаУ юности порога;Прекрасная, она взирает строго,Гармонии полна.Созрев, она умеренна, сильна,Полна любви и в нравах куртуазна,Верна, как меч, висящий у бедра;А в старости — щедраПредвиденьем, и мудростию властна,И, радуясь, согласнаО благе общем рассуждать бесстрастно.Достигнув дряхлости, она стремитсяС Всевышним примириться,Как надлежит, близ смертного одра,Благословив былые времена.Но с многих глаз не спала пелена.Ты, против заблуждающихся, в путьОтправься; не забудь,Канцона, там, где дама, — в вышнем круге —Все рассказать о должности твоей.Ты, верно, скажешь ей:«Я о твоем благовествую друге».