Повитель - Иванов Анатолий Степанович - Страница 110

Петр и Ракитин одновременно обернулись на голос и встали. В десяти шагах, заложив руки в карманы, стоял Григорий и в упор смотрел на председателя маленькими, горящими желтоватым пламенем глазами…

— Так!.. И сына, значит, отбираете? — снова произнес Григорий и подскочил к Ракитину, хотел схватить его за отвороты меховой куртки.

Председатель спокойно отступил на шаг назад, властно проговорил:

— Убери руки!..

— Осмелел, осмелел!.. — задыхаясь, выкрикнул Григорий. — Общипали меня, сволочи… Петька!..

Петр испуганно взглянул на Ракитина.

— Петра больше не трожь. Иначе… — сказал Ракитин.

— Что «иначе»? Чем пугаешь?!

И вдруг, сам пугаясь своего крика, но уже не в силах удержаться, заорал:

— Твое счастье, Тихон, что я тогда… что обрез в болото кинул. Что сердце не выдержало… что вернул тебя с тропинки.

— Какой обрез?! С какой тропинки? — спросил Ракитин.

— Что по Волчьей пади идет. По Волчьей… — И вдруг, подняв кверху оба страшных когда-то кулака, затряс ими, завыл: — О-о-у-у!..

С этим криком, тонущим в ночи, Григорий Бородин, как и вчера, убежал в деревню.

Глава пятая

1

— Ну как, Петя? — спросил через несколько дней Ракитин.

— Что? — не понял молодой Бородин.

— Был у нее?

Петр посмотрел на председателя, покраснел и, помолчав, ответил очень тихо, но твердо:

— Сегодня, Тихон Семенович… Сегодня обязательно пойду.

Ракитин улыбнулся, пожал ему руку и уехал. И только теперь Петр как-то остро и отчетливо почувствовал: надо идти.

Вечером, кончив работу, он умылся из рукомойника, прибитого к корявой березе, и направился в деревню.

Из притихшего леса медленно струилась сероватая мгла. Впереди завиднелись дома и развесистые, без листьев, верхушки тополей над ними. Но в сгущающихся сумерках все постепенно теряло резкость очертаний, словно Локти, по мере того как Петр туда шел, не приближались, а отодвигались от него…

Петру не хотелось идти сейчас мимо дома Насти Тимофеевой. Не доходя до околицы, он свернул направо, к озеру, редко и тяжело плескавшемуся за невысоким сосняком.

Когда-то давно бродили они здесь с Поленькой тихими и влажными вечерами, часто молча сидели вон там, на берегу. Тогда ему хотелось сделать что-нибудь необыкновенное, чтобы Поленька так и замерла от восторга. И Петр чувствовал, что может такое сделать.

Неожиданно он остановился: на берегу озера спиной к нему кто-то сидел. В первое мгновение Петр не мог узнать кто. Испуганно подумал: «Не Поленька ли?» — сердце на миг словно оборвалось куда-то, а вслед за тем заколотилось гулкими толчками.

Услышав шум шагов, Поленька резко повернула к нему голову, в темноте он не смог увидеть, что ее глаза заплаканы. Поленька поспешно поднялась, сделала несколько шагов в сторону. Но в следующий миг остановилась, словно была привязана и дальше ее не пускала веревка. Потом опять села на камень.

Петр опустился рядом и стал молча смотреть на озеро. В черной глубине в беспорядке метались на одном месте редкими светлячками отраженные звезды.

— Поленька, ты… я… — начал Петр, но сразу умолк.

— Тебе что? — тихо отозвалась Поленька. Теперь он понял, что она плачет. Но это не удивило Петра. Удивило и испугало его другое: откликнулась она каким-то чужим, холодным и усталым голосом.

— Я шел вот… смотрю, ты сидишь, — бессвязно пробормотал Петр.

Девушка вдруг громко и тяжело зарыдала.

— Ты… Что ты, Поленька? — растерялся Петр.

— Ничего мы не брали, ничего, — глухо проговорила Поленька, опуская голову себе на колени. — Зря все это, по злобе он на нас. Господи, чем мы виноваты перед ним?

Петр еще больше растерялся. Ничего не понимая, он посмотрел вокруг себя в темноту. Потом попытался поднять ее голову.

— Кто по злобе? Чего не брали? Ты расскажи…

— Хлеб сушили… шесть мешков. А твой отец говорит десять… Мать в контору вызывали…

Петр молчал, стараясь понять, что же произошло.

— Ты зря… плачешь, — неуверенно произнес он. — Ну, перестань… Я верю, что ты… что вы не брали…

Звезд на небе загоралось все больше и больше. Озеро стало похожим на огромный огненный ковер. Светляки в черной воде заплясали сильнее — поднималась волна.

— Ветер будет, — сказал Петр.

Эги два слова будто успокоили Поленьку. Она подняла голову, несколько раз тяжело вздохнула.

— Что же теперь делать нам?

— А? — отозвался Петр.

— Мы бы отдали свою пшеницу, да нет у нас сейчас.

— Купить можно… — машинально ответил Петр, занятый своими мыслями.

Поленька обернулась к нему, и Петр увидел при свете звезд ее широко открытые глаза. Что в них было — удивление, испуг или, может быть, презрение? Петр не успел сообразить. Он понял только, что необдуманно сказал что-то обидное, страшное. Он видел Поленьку и в то же время чувствовал, что ее уж нет рядом. Но именно в это мгновение ему захотелось, чтобы она была возле него, чтобы, как бывало, положила голову ему на колени. Петру стало страшно от мысли, что вот сейчас, в эту секунду, он теряет что-то настолько важное и необходимое ему, что жить дальше будет нельзя…

В голове загудело, и Петр услышал, как кто-то, запинаясь, проговорил его голосом:

— Я, Поленька… хотел сказать… Я верю тебе, Поленька… Я необдуманно…

Она, кажется, не расслышала его несвязного лепета. Молча встала и тихонько пошла в деревню, опустив голову. Он догнал ее и схватил за руку. Она высвободилась и прошептала еле слышно:

— Уйди.

И опять пошла вперед.

Петр зашагал следом. Через несколько минут, не зная, как остановить ее, опять схватил за руку.

— Я сбегаю домой, Поленька, переоденусь. А потом буду ждать тебя на берегу. Придешь? Я ведь не хотел обидеть тебя. Я не разобрался толком, не понял, в чем дело, и ляпнул. Так придешь? Ведь я хочу… Ведь мне надо сегодня рассказать тебе… Такое надо рассказать, что… Очень важно это… И для тебя, а особенно — для меня…

Поленька молча выдернула руку и ушла.

Петр устало прислонился к чьему-то плетню. Отсюда слышно было, как часто стало плескаться у берега озеро.

«Ветер будет», — опять подумал Петр…

Вдруг где-то совсем близко взлетел в черное небо беззаботный женский смех. И тотчас же нараспев заговорил чей-то голос:

Изменил мне милый мой,

А я засмеялася:

Я в тебя, мой дорогой,

Вовсе не влюблялася-а-а…

И опять раздался смех.

«Настя развлекается, — узнал Петр этот голос и подумал: — Хорошо, что Поленька ушла, не слышала».

2

Переступив порог своего дома, Петр сразу услышал шум, злые голоса из горницы. Там, возле открытых настежь дверей, сидели на табуретках и густо дымили самосадом Бутылкин, Тушков и Амонжолов. Все были трезвы. Отец в смятой рубахе-косоворотке, надетой прямо на голое тело, строгал посредине комнаты доски для новой собачьей конуры. На усах его болталась небольшая желтоватая стружка.

Петр попросил у матери поесть. Ужиная, он поглядывал из кухни через открытую дверь на отца.

— Значится, так, Григорий Петрович, кончилась наша дружба, — вздохнул Егор Тушков. — Выражаясь фигурально, каждый при своих козырях остается?

— В козырях-то завсегда сила, — ухмыльнулся Бутылкин.

— Давай на стол водка, — угрюмо бросил Муса Амонжолов. — Зачем далеко от дела ходить? Пришли в гости — угощай. Бригадиром тебя делать будем…

— Н-да… Это можем, — прищуривая глаза, говорил Иван Бутылкин.

Бородин стряхнул стружки с колен, усмехнулся.

— Зря стараетесь. Нет водки.

— Раньше всегда была…

— Была, да сплыла…

Петр невольно прислушивался к голосам. Но думал о Поленьке: «Придет или нет? Что они, в самом деле, что ли, не весь хлеб отдали? Опять батя что-нибудь выкинул…»

Мать, сложив руки на груди, стояла, как обычно, у печки, поджав губы, думая о чем-то своем, видимо, очень тяжелом и бесконечном.