Повитель - Иванов Анатолий Степанович - Страница 113

— Ты подожди-ка, Поленька. Давай разберемся по порядку. Значит, ты сама видела, что… Ого, еще гость идет!..

В сенях снова кто-то стучал. Дверь открылась — и в комнату вошел Петр. Поленька отскочила в самый дальний угол.

Евдокия тревожно посмотрела на дочь, потом на Бородина. А он, не ожидавший увидеть здесь Ракитина, растерянно топтался у порога, забыв даже поздороваться.

— Ну что ж, проходи к столу, — сказал ему председатель.

— Нет, я лучше потом… Я думал…

Он уже было повернулся к двери, но в это мгновение заметил, что Евдокия встревожена, у Поленьки заплаканы глаза, и остановился, невольно спросил у Ракитина:

— Вы что же тут… делаете?

— А тебе зачем это знать? — насторожился Тихон.

— Вижу, разговор у вас неприятный вроде идет… — промолвил Петр, опустился на стул возле двери, снял шапку, облокотился на колени и стал смотреть в пол. — Допрос снимаете, что ли? Ну, ну, я послушаю…

Ракитин посмотрел на Евдокию, потом на Поленьку, прижал палец к губам, прося их молчать.

— Допрос, не допрос, а… Четыре мешка пшеницы надо найти. Воров, как ты знаешь, судить положено…

Тяжело и медленно выпрямился Петр, посмотрел на Тихона сразу остекленевшими глазами.

Потом быстро вскочил со стула, шатул вперед и прохрипел:

— Кого это вы судить собираетесь? Кого судить собираетесь, спрашиваю? С кого допрос снимаете?! Вы в другом месте воров поищите, в сусеках отца моего пошарьте, там много наворованного гниет… Вы у Бутылкина, у Тушкова проверьте… Вы что же это, а? Что?! Что, я спрашиваю?!

— А ну-ка, сядь, сядь, говорю! — крикнул, в свою очередь, Ракитин, сажая Петра на свое место. — Так-то вот. — Тяжело дыша, взволнованно заходил по комнате, повторяя: — Так… так… так…

Откуда-то издалека доносился до Петра голос Тихона:

— Видишь, Евдокия Спиридоновна, какие дела… Значит, говоришь, ворует отец зерно помаленьку? Ладно, мы проверим. Сейчас приглашу кого-нибудь из правления, участкового милиционера — и к Бородиным. Проверим…

Петр, не сознавая, что делает, резко поднялся.

— Что же, беги с обыском, мол, идут. Успеете еще припрятать, — насмешливо сказал Ракитин.

Петр постоял, покачался из стороны в сторону и опустился на стул.

— Вот и молодец, Петя… Так-то оно будет лучше, — совсем другим голосом сказал Тихон.

Когда ушли из дому Ракитин и Евдокия, Петр не заметил. Он очнулся от знакомой уже боли в висках. По комнате ходила Поленька. За стеной жалобно и протяжно завывал ветер. Петр прижался спиной к стене и почувствовал, что весь дом мелко-мелко дрожит.

— Я говорил вчера, ветер будет, — произнес он неизвестно для чего, не узнавая своего голоса. Потом долго ждал, не ответит ли Поленька.

Поленька молчала. Только ветер продолжал бесноваться за стеной.

И неожиданно в этот вой вплелся еле слышный голос Насти Тимофеевой:

Изменил мне милый мой,

А я засмеялася-а-а…

И пропал. Петр закрыл глаза, напряг слух и понял: почудилось.

И сразу почувствовал себя легче. Будто мимо прошла какая-то страшная беда.

Поленька все ходила и ходила зачем-то по комнате. Он хотел спросить, почему она ходит взад-вперед, но вместо этого произнес:

— Куда же ушли они… мать и Ракитин?

— Мама на работу пошла…

— Ага, знаю… А Ракитин туда, с милиционером. Ну что ж, ну что ж…

— Ты пьяный, что ли?

— Я? Нет. Я ведь не пью… — Петр помолчал и добавил: — А может, и пьяный… Я ждал тебя вчера… Ты не пришла. А ведь мне такое… такое надо рассказать тебе.

— Ну, говори.

Вот и наступила решительная минута. Губы не разжимались, язык отяжелел, прилип к нёбу.

Петр долго молчал, слушая, как воет за стеной ветер.

— Ты думаешь, я не люблю тебя? — наконец тихо заговорил он. — Так люблю… без тебя жизни нет. И весь мир — темный, холодный какой-то. Только я был будто связанный. Хочу идти и не могу, не пускает что-то… А вот… — он вдруг совсем охрип, — а вот… к Насте Тихоновой… пошел… Ночевал у нее… Страшно сказать… а не могу с предательством в душе жить. Ведь предал я тебя и… любовь свою… А все равно… любовь во мне… И я, Поленька… я…

Он замолчал.

Поленька была где-то далеко, в самом углу.

— Ну, что еще? — еле услышал он шепот.

— Все. Больше ничего. Все сказал. И знаю, что ты мне этого не… Тогда как жить мне?

Петр чувствовал: стоит пошевелиться, как что-то произойдет, может быть, обвалятся стены. И опять вспомнил насмешливый Настин голос:

… Я в тебя, мой дорогой,

Вовсе не влюблялася-а-а.

Петр невольно вздрогнул, пошевелился. И сейчас же услышал:

— Уходи.

Стены закачались, но пока еще стояли.

— Но… как же теперь…

И снова услышал в ответ чей-то шепот:

— Уходи… Ну?

Петр встал, застегнул на все пуговицы тужурку и потихоньку, словно боясь, чтобы качающиеся стены и в самом деле не рухнули, вышел.

Поленька лежала на кровати лицом вниз.

Она плакала безмолвно и даже не вздрагивая, плакала где-то внутри. Не глазами а сердцем.

5

Заметив, что у порога Евдокия бросила ободряющий взгляд дочери, Тихон, уже на улице, проговорил:

— Не мое это дело, но… Вижу: тяжело ей, должно быть… И ему. Запутались оба.

— Ничего, распутаются, Тихон Семенович. Оба с каждым днем взрослее становятся.

Холодный ветер рвал платок с головы Евдокии. Она завязала его потуже и спрятала руки в карманы ватника.

Они вышли за калитку. Веселова затворила ее, закинула крючок и посмотрела на окна своего дома. Занавески не были задернуты, и Евдокия чуть-чуть улыбнулась.

— А нельзя ли, Семеныч, как-то ускорить… с этими злосчастными мешками пшеницы. Попросить, чтоб в районе побыстрее… Сам понимаешь, какая тяжесть упадет с моих плеч… Особенно с ее, — она кивнула назад, на окна.

— Вроде можно. Без помощи экспертизы. Вот сбегаю за участковым. За Тумановым…

— Ладно. Беги, а я пока… раз помощь моя, как говоришь, требуется… Я пока к Анисье схожу…

— Так! Вот это так, Евдокия Спиридоновна.

Они разошлись. Ракитин пошел в контору, а Веселова направилась к Бородиным.

Ветер хлестал прямо в лицо, опрокидывал назад, словно не хотел пускать ее к дому Григория. Порой у Евдокии перехватывало дыхание, она поворачивалась к ветру спиной, чтоб передохнуть. Тогда ветер в бессильной ярости выхватывал из-под платка пряди черных, с заметной уже проседью, волос, больно хлестал ими по лицу, по глазам. Евдокия убирала волосы под платок, а ветер снова выхватывал их…

… Едва Веселова открыла калитку бородинского дома, навстречу ей кинулся огромный рыжий пес. К счастью, цепь была короткой, и собака не могла достать до крыльца. Она высоко подпрыгивала, становилась на задние лапы, натягивая цепь, как струнку, и казалось, вот-вот порвет ее. Хриплый от бешенства лай и рычание сливались с неистовым воем ветра.

Опасаясь, как бы пес в самом деле не сорвался с цепи, Евдокия торопливо вбежала на крыльцо, ухватилась за резной столб, поддерживающий, навес, секунду передохнула…

Веселова никогда не была у Бородиных. Очутившись в темных сенях, она долго не могла найти ручку двери. Но дверь кто-то отворил изнутри. Потом Григорий просунул в щель всклокоченную голову и крикнул в темноту:

— Кого там дьявол принес? Заходи, что ль…

И скрылся, оставив дверь приоткрытой.

Когда Евдокия переступила порог, Григорий шлепал босыми ногами по полу, направляясь из кухни в комнату, откуда, очевидно, вышел, чтобы выглянуть в сенцы. Но вдруг, точно почувствовал укол в спину, резко обернулся.

— А-а!.. — И челюсть его отвалилась сама собой. — Вот так… пригласил… гостя!

Григорий был в своей обычной черной рубахе, в военных галифе, туго обтягивающих ноги. Не заправленная в брюки помятая рубаха висела складками чуть не до колен и делала Григория похожим на обрубок.

Войдя, Евдокия прежде всего увидела тонкие ноги Григория, его огромные плоские ступни с длинными пальцами, на которых желтовато поблескивали крепкие пластинки ногтей. Потом скользнула глазами по всей фигуре Бородина, встретилась с его недоумевающим испуганным взглядом и отвернулась к Анисье, чистившей за столом картошку.