Повитель - Иванов Анатолий Степанович - Страница 115

«Петру, Петру говорит… — мелькнуло у Григория. — Да где же люди, на которых кидался пес? При них, может, не решилась бы…»

— …проходу не давал, на коленях передо мной ползал… Особенно когда деньжонки вдруг появились ни с того ни с сего у них с отцом, — звучал в комнате грустный, спокойный голос Евдокии, сидевшей теперь на стуле. — Дело до того дошло, что на Андрея, Поленькиного отца, с ножом бросался… Ты веришь мне, Петя?

Дверь открылась, и вошел кузнец Степан Алабугин, выбранный год назад председателем ревизионной комиссии колхоза.

— Здорово, хозяин, — проговорил он весело, со стуком прикрыл за собой дверь.

Бывший работник Бородиных при встречах с Григорием величал его только «хозяином». Григорий каждый раз скрипел зубами да думал: «Ладно, ладно…» Но что «ладно» — и сам не знал.

Едва услышав голос Алабугина, Григорий очнулся от оцепенения, обернулся к Степану.

Пытка Григория не кончилась, но Алабугин — это не Веселова, на которую он не осмеливался прямо поднять руку, глаз которой он боялся всю жизнь. Бородин сорвал со стены плеть и кинулся к опешившему в первое мгновение кузнецу:

— Сейчас я покажу тебе «хозяина»!

Степан уклонился от первого удара, схватил Григория за руку, которая сжимала черемуховый черенок:

— Дурень ты… Дай-ка сюда плетку…

— Нет, врешь, — прохрипел Григорий. — Попробуй взять ее… Попробуй…

Однако Степан без труда разжал пальцы Григория (то ли не было в них уже прежней цепкости, то ли Алабугин оказался сильнее), переломил черенок плети и бросил к печке, еще раз повторив:

— Дурень… Пойдем-ка проверим, что у тебя в сусеках засыпано, в погребе запрятано. Там ждут Ракитин с Тумановым да участковый. — И вышел.

Григорий не сразу понял, куда его зовут. Он как-то удивленно оглядел свою руку, из которой Степан Алабугин вывернул плеть, вопросительно поднял глаза на Евдокию Веселову, спокойно сидевшую на прежнем месте. И вдруг увидел бледную, как стена, жену, и сам начал медленно бледнеть…

— Вон чю! — прохрипел он, нервно усмехнулся. И повторил: — Во-он что!..

Наконец Веселова поднялась. Григорий тотчас воскликнул зачем-то:

— Думаешь, опять стану на колени перед тобой? Врешь, врешь! — Но самому хотелось встать, попросить защиты у нее. У нее, которую он ненавидел так давно с тех пор как перестал любить. И Григорий еще раз крикнул: — Нет, врешь!

Кричал он уже затем, чтобы подбодрить себя, чтобы в самом деле не опуститься на колени.

— Не задерживай. Люди ждут тебя, — сказала Евдокия.

Григорий покорно повернулся и вышел… Анисья, все время безмолвно стоявшая у стола, рухнула на пол с криком:

— Пропали мы… Пропали!

Евдокия бережно подняла ее, посадила на стул.

— А может, наоборот, Анисья… Может, ты… и сын заново родитесь.

Анисья тяжело всхлипывала.

— А насчет фермы подумай. Я еще зайду к тебе, потолкуем обо всем…

Евдокия осторожно, как девочку, погладила ее по голове.

— Эх, Аниска, Аниска, не туда у тебя жизнь пошла! Ну ничего, хоть на старости лет себя найдешь!

— Показывай сусеки. Отмыкай, — глухо сказал Ракитин, когда Бородин вышел в сенцы. В лицо Григорию он даже не взглянул — противно было.

— Обыск?.. А кто… разрешил? Отвечать будете…

— Ответим…

— Давайте, гражданин, ключи. Иначе ломать будем, — сурово проговорил участковый.

Это официальное «гражданин» окатило Григория холодной волной. Он невольно полез в карман, но передумал вдруг. И произнес, шевеля усами:

— Ломайте… раз имеете право…

Туманов взял в руки ломик, которым Бородины закладывали на ночь двери.

— Чудно… Сусеки — и под замком. Первый раз вижу…

Бородин выбросил на пол ключи.

— Замки хоть не ломайте… Старинные, теперь не найдешь таких.

Из первого сусека пахнуло прелью.

— Все сгнило здесь, заплесневело, — проговорил Степан, взяв горсть испорченного зерна.

— Мое гниет, не ваше…

Второе и третье отделения были почти доверху засыпаны отборной пшеницей.

— Откуда у тебя зерно? — строго спросил Алабугин. — На трудодни мы не выдавали еще.

— Прошлогодняя…

— Чего мелешь? Не умеем, что ли, прошлогоднее зерно от нынешнего отличить…

— Когда покупал, говорили — прошлогоднее, — сжавшись, ответил Григорий. Но сам же чувствовал, как жалка его ложь.

— У кого покупал?

— Там… — И задергал усами, без слов.

— Ясно, составляйте акт, — распорядился Ракитин.

— Может, сначала в других местах посмотрим… В погребе он… Что-то запашок оттуда напахивает.

— Идемте.

Кто-то подтолкнул Бородина. Он, как сонный, пошел вперед.

Едва спустился с крыльца, ветер ударил ему в правый бок, он не удержался, качнулся в сторону сарая, припал на колени. За дверью сарая, запертая Анисьей, бесновалась собака, но, учуяв Григория, стала нетерпеливо, радостно повизгивать. «Распахнуть бы дверь… натравить…» — мелькнуло у него. И Григорий увидел уже, как собака опрокинула кого-то на землю, на мерзлый снег, как раскатились в стороны хлебные корки…

— А замок на погребе ломать или ключи дашь? — спросил кто-то.

Видение исчезло. Григорий прошептал торопливо:

— Дам, дам…

Погреб был неглубокий, но просторный. Однако в нем ничего не обнаружили, кроме кадок с соленой капустой, огурцами, помидорами, крынок с молоком. Хотели идти уже обратно, да смущал всех тяжелый, гнилой запах, сочившийся неведомо откуда.

— Откуда же такие ароматы несутся? — проговорил Туманов.

В это время Степан Алабугин нечаянно уронил камень, придавливавший крышку кадки с солониной. Камень гулко упал на солому, которой был устлан пол погреба.

— Что за черт! Там пустота вроде.

Тихон ногой разгреб солому. Оказывается, внизу был деревянный пол.

Продолжая раскидывать солому, Ракитин обнаружил в углу люк с кольцом.

— Вон тут что! Тайничок. И тут замкнуто.

На этот раз Григорий не дал ключа, будто не слышал даже голоса Ракитина. Алабугин сбегал в сенцы и принес ломик.

Но едва Тихон приподнял люк, сколоченный из толстенных, обитых снизу железом плах, снизу ударило таким смрадом, что все выскочили наружу.

У дверей погреба все невольно переглянулись, не понимая, что же произошло. Потом Тихон воскликнул:

— А Григорий-то… Задохнется ведь там!.. — и скрылся в погребе. Вслед за ним туда вошли и остальные.

Люк был закрыт, Григория в погребе не было.

— А ну, открывайте, — нахмурил брови Ракитин. — Фонарь бы…

— Вот…

Степан Алабугин снял со стенки «летучую мышь», зажег. Ракитин взял фонарь и первым спустился вниз по крутой, заплесневелой лестнице.

Нижний этаж погреба представлял собою большую яму, стены которой были обшиты полусгнившими досками. По земляному полу растекалась какая-то вонючая червивая жижа. В этой луже стояли огромные дубовые кадки, лежали разложившиеся свиные и бараньи туши. Ракитин увидел в углу какую-то старинную веялку, допотопный плуг.

Возле веялки были невысоким штабелем сложены набитые чем-то мешки.

— Ничего не понимаю! — проговорил Алабугин, стоя на нижней ступеньке лестницы, не решаясь ступить в червивую жижу.

Рядом с ним стоял Ракитин.

— А я, кажется, догадываюсь, — ответил Тихон. — Вон та — веялка и плуг.., Помнится мне… Постой, постой… Ну да, еще отец Григория, старик Петр, привез эту веялку из города… И плуг. А потом Григорий, вступив в колхоз, передал инвентарь колхозу… Но, выходит, не весь передал, утаил…

— А это что за гадость? — указал Алабугин под ноги.

— Это? Мясо гниет. Ворованное. — Тихон ступил в лужу и подошел к дубовым кадкам, приподнял крышку. — И тут мясо — солонина. Давно засолено, лет пяток назад. Тоже пропало уже… А вот тут что? — И ощупал туго набитый мешок. — Давайте-ка вытащим один мешок наверх, посмотрим, что в нем. Не могу больше таким смрадом дышать.

Туманов хотел взвалить мешок на плечи, но в это время сверху, со штабеля, раздалось:

— Не трогай!.. Не твое… Не ваше!