Вечный зов. Том II - Иванов Анатолий Степанович - Страница 194

194

— Когда сад, — кивнула она. — А может, раньше… Это как получится. А пока переписываться будем. Часто-часто…

«Часто-часто» они переписывались не один год, а потом, когда Дмитрий заканчивал уже Томский университет, а она — Харьковский и когда выросли и расцвели, наверное, уже те сады, которые Ганка обещала насадить, письма от неё стали приходить реже, а потом и вовсе перестали. Он слал ей свои, а она молчала, он тратил всю стипендию на телеграммы, а в ответ ни звука. И наконец она откликнулась: «Дима, Дима, прокляни меня, если сможешь… Я встретила одного парня…»

Письмо было длинное, со слезами, с бесконечным и жестоким самобичеванием. Но всё это можно было бы и не писать, главное было сказано всего в четырёх словах.

И слова эти чуть не стоили ему диплома, но он взял себя в руки, послал ей недлинную телеграмму: «А для меня в мире другой всё-таки не будет» — и с удвоенной силой принялся за подготовку к государственным экзаменам.

Телеграмм он ей больше не слал, а писал, не часто и не редко, письма. Такие вот:

Мне кажется,Что свет сошёлся клином,Что нет других,Что в мире ты одна.Не потому лиВ крике журавлиномМне слышитсяНе осень, а весна?Но всюду осень…Каждый лёгкий шорохЛиствы —Её роняет клён —Стал для меня неимоверно дорог,Наверно,Потому, что я влюблён.Наверно, потомуИ лёгкий ветер,И золотого утра сединаМне говорят,Что ты одна на свете,Моя неуходящая весна.

Письма эти он слал без подписи, но она знала, от кого они. Обратно они не возвращались, значит, она их получала. Получала, но не отвечала. А он снова ей писал:

Петушиный крик всё тише,Бабье лето позади.Третий день стучат по крышеРавнодушные дожди.Третий день по всем дорогамНе спеша ручьи бегут.Третий день пастух не трогалЗвонкий рог и хлёсткий кнут.Третий день в избе-читальнеКниги, игры — нарасхват.Третий день путём недальнимЕдет киноаппарат.В небе пасмурном, бездонномВетер носится, трубя.Жду напрасно почтальона —Нету писем от тебя.

Окольными путями Дмитрий узнал, что она вышла замуж и после окончания университета стала работать учительницей в Виннице, в одной из средних школ. И он начал писать ей туда, в школу:

По тебе тоскует всё на свете:Молодой черёмуховый ветер,Птицы,Солнце,Травы,Зеленя.Как ты там без нихИ без меня?Приходи в цветенье разнотравий,В мир,Что без тебя осиротел.Радоваться жизни я не вправе,Как того бы искренне хотел.Без тебя —В душе тоска без края:В поле коростели не кричат.Рыба на озёрах не играет.Соловьи беспомощно молчат.Приходи!И солнце наших вёсенОт чужого глаза сбереги.Я, как лодка,Что стоит без вёселУ чужого берега реки.

Писем таких за последние десять — двенадцать лет он написал ей великое множество. Они не возвращались обратно, и ни разу ничем она не дала ему знать, что получать их ей неприятно, чтобы он со своими стихами оставил её в покое.

Его постоянно обуревало желание поехать в эту Винницу, которая была, как ему казалось, где-то невообразимо далеко, за семью морями, поглядеть на Ганку хотя бы издали, самому оставаясь незамеченным. И однажды от такого искушения не устоял, поехал втайне от всех и будто даже от самого себя.

Он разыскал школу, где она работала, выбрал в школьном скверике, в самом его углу, скамейку, откуда была видна входная дверь. Держа наготове газету, чтобы в случае чего ею закрыться, стал ждать конца уроков и её выхода.

Она вышла в компании трёх или четырёх молодых женщин, видимо тоже учительниц, и он, забыв про свою газету, словно прикипел к скамейке, недвижимый. Это была она, Ганка, и не она! Она стала взрослее и… ещё красивее. Он издали увидел её глаза, глубине и таинственности которых всегда поражался, и почувствовал, как сердце его лопается от боли…

Ганка о чём-то перемолвилась с женщинами, рассмеялась и пошла. А Дмитрий всё сидел и сидел на скамейке, не ощущая времени, не понимая уже, где и зачем сидит. Перед ним стояла её улыбка, он видел блеск её глаз, в ушах звучал её смех…

В Москву он возвращался полностью опустошённый и словно чем-то пристыженный. И больше своему мучительному искушению никогда не поддавался.

Нынче он приехал в Михайловку, когда лежали ещё глубокие снега, теперь они стаяли, цвела земля подснежниками, обливало её щедро весеннее солнце, и по-весеннему весело и заполошно кричали птицы — одни вили уже свои гнёзда, другие собирались их устраивать, — а на душе у Дмитрия, как всегда в такие дни, было грустновато и пусто. Но ему хорошо работалось, в пустой будто бы душе рождались мысли, слова и строчки, они превращались в стихотворения, которые, он знал, будут лучшими в его будущей книге.

Днями он бродил по полям, разговаривал с председателем колхоза семидесятидвухлетним Кружилиным, который на память знал чуть ли не все его стихи, с безногим бухгалтером Инютиным, с колхозниками. Дмитрий знал здесь всех, и его все знали. А ночами писал, писал, спать ложился только под утро…

* * * *

Анна Михайловна Савельева вот уже много лет изумлялась тому, что получилось из среднего сына. Поэт, стихи пишет, песни всякие, их вон даже по радио иногда поют, — да с чего это?! Откуда это у него?! И где он слова-то отыскивает такие? Ну, обыкновенные вроде слова, а так уложены в строчки, что хватает за душу.

Особенно нравилась ей вот эта его песня:

Тихо яблоня цвелаНад дорогою.Я под солнышком рослаНедотрогою.Мимо плыли журавли,Журавли мои.И ребята мимо шлиНелюбимые.Но любовь моя жилаГде-то около.Я любимого ждалаСинеокого.Я ждала в своём садуЧудо-радугу,Что окрасит высоту,Да ненадолго.Может, счастье ждёт меня,Всё надеюсь я.Ах ты, долюшка моя,Доля девичья!Ты у всех у нас одна,Доля вечная,Что, как платье, нам дана,Подвенечное.