Лесная обитель - Брэдли Мэрион Зиммер - Страница 120

Собираясь к Эйлан, римлянин очень тщательно подбирал свой наряд. В конце концов он надел темно-красные штаны из оленьей кожи, желто-оранжевую тунику, вышитую по нижнему краю узором из листьев аканта, и бордовый плащ из неплотной шерсти, скрепленный на груди золотой брошью, – облачение в римском стиле, но с кельтским шиком. Хорошо хоть никто не требовал, чтобы он сел на коня в тоге. Но, повернув скакуна в аллею, ведущую в Лесную обитель, Гай забыл о своем пышном наряде; он почувствовал, что очень волнуется. Буквально перед самым выездом он повыдергивал первые седые волосинки, серебрившие виски. Эйлан долго не видела его – понравится ли он ей в этот раз?

Гая проводили в сад, где в тенистой беседке он увидел женщину, укутанную в синее покрывало. Рядом стоял придурковатого вида телохранитель, тот самый, который когда-то, много лет назад, во время праздника костров упал в обморок, испугавшись рассвирепевших коров. Он сверлил Гая угрожающим взглядом. Значит, его встречает сама Верховная Жрица, хотя с трудом верилось, что эта женщина с прямым станом и с вуалью на лице и есть Эйлан.

– Госпожа… – Гай замолчал и, подчиняясь какой-то непреодолимой силе, поклонился. – Я приехал, чтобы от имени командующего легионом, расквартированного в Деве, выразить тебе соболезнования по поводу кончины архидруида, твоего дедушки. Его смерть для всех огромная утрата. Он был… – Гай на мгновение задумался, – необыкновенным человеком.

– Да, для нас это тяжелая утрата, – ответила Верховная Жрица, и, хотя она произнесла эти слова бесстрастным тоном, у Гая учащенно забилось сердце. Не желаешь ли подкрепиться с дороги?

Спустя несколько минут девушка в мешковатом платье послушницы поставила перед ним поднос с медовыми пирожками и бутыль с напитком, настоенным на травах и ягодах. Приготовлен он был, очевидно, из воды Священного источника. Гай отпил из чаши, пытаясь придумать, как бы продолжить разговор, и вдруг заметил, что Эйлан дрожит.

– Эйлан, – тихо промолвил он, – открой свое лицо. Я так давно не видел тебя.

Она издала короткий смешок.

– Какая же я дура. Думала, мне удастся сохранить хладнокровие. – Пожав плечами, Верховная Жрица откинула с лица вуаль. В глазах ее стояли слезы:

Гай заморгал от удивления. Эйлан выглядела не то чтобы старше, но она стала женщиной, и эта новая внешность более полно отражала суть ее натуры; в той девушке, которую знал и помнил Гай, черты будущей женщины не были выражены столь явственно. Несмотря на слезы в глазах, хрупкую шею, которая, казалось, вот-вот поникнет под тяжестью золотого ожерелья, в Эйлан чувствовалась сила. «Но это и понятно, – думал Гай. – За последние годы она стала столь могущественна, как командующий легионом, только в своей вотчине». Неужели она была той Фурией, которая так напугала его когда-то? В его воображении замелькали картины воспоминаний о давнем. Гаю хотелось броситься к ногам Эйлан, объявить во всеуслышание, что он любит ее, но ведь стоит ему сделать одно неверное движение, и этот верзила проткнет его своим копьем.

– Выслушай меня. Я не знаю, как долго мне дозволено говорить с тобой, – быстро выпалил он. – Скоро начнется война – не в связи со смертью твоего дедушки, нет; в Риме происходят тревожные события. Готовится восстание против императора – большего я не имею права открыть тебе. Мацеллий надеется, что британцы поддержат нас, но трудно сказать, как все обернется. Я должен увезти вас в безопасное место, Эйлан, тебя и мальчика.

Эйлан устремила на Гая взор своих переливчатых глаз; взгляд у нее стал жестким и холодным.

– Позволь уточнить, правильно ли я поняла смысл твоих слов. Теперь, когда империю раздирают мятежи и бунты, ты предлагаешь мне защиту Рима. И это после стольких лет! А не кажется ли тебе, что в случае беспорядков здесь я буду в большей безопасности, – она грациозным жестом указала на стены обители и массивную фигуру Хау, – чем ты и твоя семья?

Гай вспыхнул.

– А ты уверена, что твой собственный народ не обратит на тебя свой гнев? Ты своими пророчествами сохраняла мир между британцами и Римом, но теперь, когда твоего деда больше нет, как ты думаешь, кого станут винить за свои беды такие люди, как Синрик? Неужели ты не понимаешь, что должна уйти со мной?

– Должна?.. – Эйлан сверкнула в его сторону горящим взглядом. – А как отреагирует твоя жена на этот замечательный план? Или ты ей надоел за двенадцать лет?

– Юлия приняла христианскую веру и дала обет воздержания. Согласно римским законам это достаточное основание для развода. Я мог бы жениться на тебе, Эйлан, и мы были бы вместе. Если ты отказываешься стать моей женой, я готов официально усыновить нашего ребенка!

– Какой ты добренький! – Лицо Эйлан из мертвенно-бледного превратилось вдруг в сплошную пунцовую маску. Она резко поднялась и быстро зашагала по тропинке, подметая юбками гравий. Гай и Хау разом вскочили на ноги – римлянину показалось, что телохранитель Эйлан был ошеломлен не меньше его самого, – и последовали за Верховной Жрицей.

Они подошли к невысокой живой изгороди. Гай увидел ровную площадку, лежащую между постройками и внешней стеной Лесной обители. Там несколько ребятишек играли в кожаный мяч. Гай сразу приметил одного мальчика, который был у них заводилой. Это был длинноногий подросток, похожий на жеребенка, который еще не стал настоящим конем. Темные вьющиеся волосы выгорели на макушке и приобрели рыжевато-коричневый оттенок. Обернувшись, он что-то крикнул одному из своих друзей. У Гая перехватило дыхание: выражением лица мальчик очень напоминал Мацеллия.

Эйлан заговорила вновь, но взгляд Гая был прикован к подростку. Сердце у него колотилось так гулко, что, наверное, и в Деве было слышно, но ребенок, увлеченный игрой, ни разу не посмотрел в их сторону.

– Где ты был, когда я рожала его в той лесной хижине? – Голос Эйлан, тихий, но гневный, звенел в ушах Гая. – И когда боролась за то, чтобы ему позволили жить рядом со мной, и все эти годы, что я тайно наблюдаю за тем, как он растет, не смея признать, что это мой собственный сын? Он не подозревает, что я – его мать, но со мной он в безопасности. А теперь, когда он уже почти мужчина, ты намереваешься отнять его у меня? Ничего не выйдет, Гай Мацеллий Север Силурик! – зловеще прошипела она. – Гауэну нечего делать среди римлян!

– Эйлан! – прошептал Гай. Все эти годы он думал, что чувства, вспыхнувшие в нем, когда он единственный раз держал на руках своего сына, были лишь иллюзией. Но теперь, глядя на Гауэна, он вновь испытывал ту же жгучую, неистребимую любовь-тоску, от которой внутри у него все трепетало. – Прошу тебя!

Эйлан повернулась и зашагала к дому.

– Благодарю тебя, римлянин, за твои соболезнования, – громко и четко произнесла она. – Ты поступил благородно, придя сюда. Да, ты прав, смерть Арданоса для нас великая утрата. Передай легату и своему отцу, что мы высоко чтим их и уважаем.

Гай заметил, что на него надвигается грозная фигура Хау, и, все еще оглядываясь через плечо, последовал за Эйлан. На долю секунды Гауэн повернулся к нему лицом. Запрокинув голову, он наблюдал за полетом мяча. А потом убежал куда-то в сторону. В сопровождении Хау Гай послушно шел по тропинке к калитке. Ему казалось, будто весь мир погрузился во тьму.

Эйлан опустила на лицо вуаль, и последнее, что он увидел, покидая сад, – это неясные очертания женской фигуры, исчезающей в дверном проеме. Отпустив поводья, Гай предоставил коню самостоятельно вывезти его на главную дорогу, а сам погрузился в размышления. Почему все так ужасно получилось? Он испытал огромное облегчение, увидев, что внешне Эйлан почти не изменилась. Он хотел сказать, что по-прежнему любит ее. Пожалуй, думал римлянин, она гораздо страшнее, чем Фурия. Эйлан стала такой, какими были императрицы старых времен, какой была Боудикка – женщина, развращенная властью и высокомерием.

В воображении, заслоняя гневный взгляд Эйлан, всплыло лицо Сенары – девушка, закинув голову, смотрела на него, как во время их последней встречи. Она добрая, целомудренная, как Эйлан в юности, когда они познакомились. Но Эйлан никогда по-настоящему не понимала его, а Сенара, как и он сам, наполовину римлянка, и ее мучают те же внутренние конфликты и противоречия. Гаю казалось, что, завоевав ее, он вновь обретет себя.