Повеситься в раю - Калмыков Юрий - Страница 32

– Этот твоя сумка и твой крест!

– Мой крест?!

Софью потряс взрыв смеха, как будто Эллочка сказала что-то самое смешное, что только может быть на свете. Она смеялась, никак не сдерживая свой смех, некого и нечего было стесняться. Как будто не было напряжения, которое сковывало её годами. Смех поражал всё вокруг! До слёз смеялась Эллочка, смеялись больные и санитары, оказавшиеся в зоне поражения смехом. Выходил из кабинета Владимир Карлович, присмотрелся, рассмеялся и зашёл обратно, задумавшись над тем, правильно ли он поступает, что как сумасшедший хохочет вместе со всеми без всяких на то оснований.

В конце концов Софья и Эллочка обнялись и расцеловали друг друга.

– Так это не твой крест?

– Мне его нужно отдать. Это крест для убогих и обиженных богом, а я не такая.

– Конечно, ты не такая! Как же мы раньше не были знакомы?! Это такое упущёние! – воскликнула Эллочка.

– Раньше бы я тебе не понравилась. Теперь я встряхнулась. Знаешь, как встряхивается от воды мокрая собака. Сегодня мне всё открылось и всё стало ясно. А тебя я вижу насквозь – мы совершенно одинаковые! Теперь мы подруги «не разлей вода»! Ты ведь хочешь этого?

– Да! Да! Ужасно хочу!

Эллочка привела Альфреда в «номер люкс» и заперла дверь. Альфред замер, увидев, как его жена пританцовывает с платком в руках. С тем самым платком, который вечно был на её голове в последние годы и делал её похожей на старуху.

– Софья? Что случилось?

– Всё, Альфред, кошмар кончился, я переболела христианством.

– Ты видела Иисуса?

– Да. Он мне сказал, что Бога нет. – Софья бросила на пол платок, прошлась по нему и подошла к Альфреду. – Теперь я – бурлящий водопад. И никакого смирения! Теперь я делаю всё, что хочу!

– Вот это да! Софья! Как ты мне такой нравишься! Ты такая живая! – поразился Альфред её игривому женскому обаянию.

– Ещё как живая! – завораживающе проговорила Софья, сбросив юбку. – Таких живых не бывает! – И устремилась в объятия Альфреда.

– Какие вы чудесные! Ну, вы потрахайтесь, а я нехотя оставляю вас! – сказала Эллочка, не сдвинувшись с места.

– Иди к нам! – позвала Софья, оторвавшись от поцелуя.

– Иду!!! – Эллочка охотно скинула свой халатик и подбросила его к потолку.

НЕПРЕДВЗЯТОЕ ОТНОШЕНИЕ

Лицо Марии было чужим, и Скомарохов понял это сразу, как только вошёл в комнату для посетителей.

– Дорогой, нам с тобой нужно поговорить!

Эти слова Скомарохов слышал от жены не в первый раз, и каждый раз они не означали ничего хорошего. Это было своего рода приглашение к семейному скандалу.

– Хорошо, давай поговорим, – нехотя согласился он.

– Ты здесь можешь находиться сколько пожелаешь, но когда ты выйдешь отсюда, я подам документы на развод. У нас давно уже не семья. Не будем больше обманывать друг друга. Мы ни о чём друг с другом не разговариваем, только на бытовые и профессиональные темы, а это всё равно, что коммунальная квартира или актёрское общежитие. Я не хочу больше жить ни в коммунальной квартире, ни в актёрском общежитии! Дети меня поймут!

– Ты знаешь, Мария, это какой-то парадокс! Именно сейчас, когда я изменился и начинаю жить по-новому, ты предлагаешь развестись.

– Вот и начинай жить один, с чистого листа! А с меня хватит! Я тоже хочу жить по-другому, но по-своему. А с тобой – ни за какие обещания!!!

– Но ты можешь выслушать меня непредвзято.

Мария, удивлённо взглянув на мужа, залилась истерическим смехом.

– Что я смешного сказал?

– Сейчас. – Мария вытерла набежавшие от смеха слёзы. – А ты комик, даже в такой ситуации! Ты сказал: «непредвзято»! Или я слова перестала понимать, или ты ничего не понимаешь в наших отношениях! Как я могу слушать тебя непредвзято?! Мы живём вместе двадцать лет! Я знаю все твои привычки. Я заранее знаю, какая мысль придёт тебе в голову. Ты изменился? Ты стал другим?

– Да! За последние три дня….

Скомарохову пришлось остановиться, так как жена снова залилась безудержным смехом. Просмеявшись как следует, Мария снова вытерла слёзы платком.

– Ты хочешь, чтобы я умерла сегодня от смеха!

– Я хотел сказать, что за последние три дня со мной здесь произошло нечто более значительное, чем вся предыдущая моя жизнь!

– О, таинственный незнакомец! Опять ты говоришь только о себе, а меня вообще как будто не существует! А не пора ли тебе выпить пивка, лёжа на диване перед проклятым телевизором? Да ещё и с газетой в руках! Сколько их накопилось в твоё отсутствие – чёртова тьма!

– Я больше не пью пива!

– Извини! Я даже уже смеяться не могу, устала. Ты ведёшь себя как алкоголик, который в очередной раз обещает бросить пить. Поздно! Я! Ты понимаешь, я! Я не изменилась! После стольких лет совместной жизни ты в принципе не можешь ничего сказать, сделать или подумать так, чтобы мне это понравилось. Всё будет не так! Даже случайно ты ничего не сможешь сделать правильно!

– Это так необратимо?

– Именно так!

– Ну что же, – вздохнул Скомарохов, – ты, наверно, много страдала из-за меня. Прости, если сможешь! Если тебе без меня будет лучше, то давай расстанемся.

В этот момент совсем неподалёку, за стеной, разразился гром заразительного женского смеха. Какая-то женщина безудержно хохотала и не могла остановиться. Жена Скомарохова тоже рассмеялась, закрыв лицо ладонями.

– Сегодня, наверно, день женского смеха! – Она встала и пошла к выходу. – Бог тебя, Володя, простит!

– А он бы не обиделся!

– Может быть, он бы и не обиделся, – сказала Мария, обернувшись, – но ему было бы весьма противно, уверяю тебя!

ЖИЗНЬ БЕЗ ИИСУСА

Когда Скомарохов вернулся в палату, Иисуса уже не было. Он почувствовал, что жизнь опустела. Скомарохов заходил в палаты, здоровался, узнавал новости. Сегодня выписывалось много больных, все они были из тех, с кем беседовал Иисус. Они как-то по-особому встречали Скомарохова и обещали зайти к нему попрощаться. Их теперь связывало нечто общее, сокровенное.

«Оказывается, все они ждали меня! – подумал Скомарохов. – Надеялись, что я зайду, пожму руку, спрошу что-нибудь. Они даже не сомневались в том, что я зайду. Я должен был подойти к каждому, кто сегодня выписывается. Они считают эту короткую встречу со мной чем-то значительным, имеющим тайный смысл. А я-то думал, что это я случайно решил пройтись по палатам, от нечего делать. А это уже было предначертано! Боже мой! И я ещё считаю себя тонко чувствующим актёром! Какая непроходимая тупость!»

Дядя Ваня Пророк, взглянув на него, хлопнул его по плечу и сказал:

– Ничего! Бывает в жизни и утрата. Если она приходит, так приходит.

Выйдя в коридор, Скомарохов задумался над тем, что же имел в виду Дядя Ваня, говоря об утрате. «Люди выписываются, расставаться с ними грустно, но „утрата“? Это слишком сильно сказано. Может быть, он знает про то, что от меня уходит жена? Пророкам всё известно». И тут до Скомарохова дошло, что Иисуса не просто сейчас нет, а, возможно, больше он его никогда не увидит. Иисус никому не обещал вернуться через семь банковских дней. Да и зачем ему возвращаться?!

«Но я-то остаюсь! Что я буду делать?» Вкусив жизни иной, по сравнению с которой жизнь московского залихватского актёра – пустой идиотизм, Скомарохов не мог даже помыслить, что может вернуться к прежней жизни.

«Люди даже не подозревают, как убого они живут. Им не с чем сравнивать! Я же теперь могу задохнуться от пустоты жизни, как задыхается человек в безвоздушном пространстве. Они привыкли, они могут так жить, потому что не знают ничего другого, они думают, что так и нужно жить. Надо было мне последовать за Иисусом. Но я даже не подумал об этом!»

Скомарохов представил, как он выходит на работу, как встречается с друзьями, как рассказывает им про Иисуса. Это было ужасно! Это была ужасная тоска! Все его рассказы об Иисусе они бы восприняли на уровне баек и анекдотов. Он понял, что к друзьям он больше уже никогда не вернётся, он потерял друзей.