Самопознание шута - Калмыков Юрий - Страница 14

«Вот он, ад бессмысленности! Она меня добьёт! Вот в этом и закончится моя жизнь. Вот завершение всего! Всё-таки я прошла и через это. Видимо, я сейчас умру. Именно так, как я захотела!»

Маргарита Сергеевна кашлянула и достала носовой платок, на несколько мгновений возникла пауза.

– А почему вы с ней-то не общаетесь? – с мазохистским упорством спросила Людмила Петровна. – Вы же такими подругами были?

Маргарита Сергеевна для ответа встала в определённую позу, недаром бывшая актриса:

– О чём я могу с ней разговаривать, если ихний кот гадит под нашей дверью?!

– Постойте!!! Как вы сказали???

– Ну, её кот повадился гадить…

– Нет! Вы сказали: «О чём я могу с ней разговаривать, если ихний кот гадит под нашей дверью?!»

– Ну да! – удивилась Маргарита Сергеевна и стала вдаваться в подробности.

Дальше всё было уже не важно! Именно этой фразы не хватало для завершения всего. И сейчас сошлись воедино все противоречия или противовесы и таяли в воздухе. От жизни не осталось ничего. Как будто и не жила!

«Вот из чего состоит жизнь!»

И появилась тишина. Никогда ничем не нарушаемая.

Звуки тоже были. Слышались все обычные звуки. Но одновременно была и тишина. Это было двойственное восприятие, с которым Людмила Петровна ещё долго будет разбираться. Но она сразу поняла, что эта тишина была всегда и никогда никуда не денется, её можно слышать, а можно не слышать.

«Почему мы слушаем только звуки и не обращаем внимания на тишину? Во мне раньше никогда не было тишины, поэтому я её не слышала. Она появилась одновременно во мне и везде. Ничто её не может поколебать и потревожить. Тишина пронизывает всё: людей, стены, воздух, пространство. Тишина не имеет ничего общего с глухотой, в ней всегда можно быть.

Звуки тишины не омрачают, не могут ей помешать и никак её не затрагивают. Звуки не противоположность тишине, они смехотворны, они исходят из тишины и имеют в тишине свои противовесы».

Когда появилась Людвика, Людмила Петровна сразу же поняла, что Людвика тоже пребывает в тишине.

«Кто слышит голоса, которых никто не слышит, тот сумасшедший, а как назвать того, кто слышит тишину?» – промелькнула мысль где-то рядом с Людмилой Петровной. Но мысль именно промелькнула, она нисколько не задела. Как воздух, который вдыхается и выдыхается. Ничто больше не задевало.

«Это живого человека всё задевает, волнует, тормошит. Он совершенно беззащитен в мире мыслей и звуков!»

Людмила Петровна сразу решила прикидываться живой. Это оказалось просто. И никто ничего не замечал. Нужно было находить в тишине противовесы, чтобы здесь что-то делать и как-то быть.

Утончённость

– Вы это про пасьянс? В чём всё сложилось? – спросил Антонио.

– О, Антонио! Это интересный пасьянс! И складывать его я начала, будучи юной!

– Должно быть, что-то увлекательное!

– Меня приняли в комсомол, и я стала думать о своей жизни. Я тогда была утончённой девушкой, мне казалось, что всё вокруг меня наполнено смыслом, всё взаимосвязано, не важно, что я этих связей не понимаю, но имеет значение каждое моё движение. Поскольку в движении и мыслях моё отношение к миру, и этот таинственный мир мне отвечал. Я пыталась понять его ответы. Беседую ли я с подругой, отвечаю ли в школе у доски, бросаю ли хлеб уткам – я всегда общалась именно с целым миром. У меня долгое время не было настоящих подруг, хотя я дружила со всеми. Про меня говорили, какая я загадочная. А я росла в своей утончённости. Не знаю, как вам это объяснить…

– Не надо! Я, кажется, это понимаю! Нам же сказали: толстые объяснения портят тонкие вещи!

– Мне казалось, что своей утончённостью я могу влиять на всё, а из всего, что случается со мной, и из всего, что я делаю, могу извлекать для себя пользу. Я раньше никому не рассказывала – я убила Сталина.

– Это сильно!

– Когда я была ещё совсем маленькой, у меня был детский страх. Мы жили на Софийской набережной, окнами на Кремль. Я стояла у раскрытого окна своей комнаты в школьной форме с пионерским галстуком и вдруг заметила, что в одном из окон за кремлёвской стеной стоит товарищ Сталин, пронзительно смотрит на меня и догадывается, что я его вовсе не люблю. Долгое время я старалась не подходить близко к окнам, пряталась за занавески и проходила мимо окон очень быстро. Моя бабушка называла его тогда усатым людоедом.

Ещё я помню, как стояла в ночной рубашке перед полуоткрытой дверью кухни и слышала взволнованный шепот отца: «…и Сталин сказал ему: „Вы не понимаете суть вашей работы. Не сурово наказать врага, не лишить его жизни – ваша главная задача: любым способом раздавить его волю, заставить пресмыкаться, лишить всякого человеческого достоинства“.

На меня это, конечно, произвело впечатление! Я не сразу поборола свой страх, ведь в то время Сталин был в центре внимания каждого человека. Я стала искать место, где у меня страха нет. Внутри себя я нашла место, где страха не было, и я стала наблюдать за своими глубокими чувствами, а не теми, что на поверхности. Там Сталин не был таким огромным – разве что чуть крупнее таракана на кремлёвской стене! Всякие страхи у меня прошли. К тому же я знала, что он не прав, – можно убить противника, но никого и никогда нельзя лишать человеческого достоинства.

Всех тонкостей описать невозможно. Моё достоинство убило его! Я уже знала, что его нет в живых, но об этом не сообщали. Я пережила два или три страшных дня между сомнениями и реальностью. Наконец объявили.

Я уверилась в себе и жила очень осмысленно, оставалось совсем немного того, что я делала «просто так». Я тогда хорошо знала, что между одиночеством и смертью принципиальной разницы нет. И наступил какой-то период легкомысленности – мне захотелось настоящих подруг, друзей, какой-нибудь безалаберности и безответственности. Была такая чудная весна! Я шла по улице Горького. Впереди меня шла компания студентов и студенток. Я слышала их разговор:

– Ну что, после кино пойдём на третью пару?

– А это как звёзды встанут!

И мне так захотелось пойти куда-нибудь вместе с ними! Я решила: поживу-ка я как все какое-то время обычной бестолковой жизнью, мне нужно пройти через всё это, а потом я найду свою утончённость! Нам всегда кажется, что самое важное никуда не денется.

И только я так подумала, парни закрутили головами, один из них дёргает другого за рукав и полушёпотом орёт:

– Жора! Какая девушка!!! С ума сойти!!!

Это я сегодня всё вспомнила, после того как «всё сошлось». Сошлось от одной пустой фразы, сказанной Маргаритой Сергеевной. Наверно, именно она должна была сказать что-нибудь эдакое.

Если сам говоришь: «Хочу пройти через бессмысленную жизнь», значит, в этом какой-то смысл должен быть.

– Почему вы говорите, что вы умерли?

– Сложились вместе все противоречия, всё, о чём я передумала в разное время, все проблемы, решённые в разные годы. Вместе они не сходились, а теперь вот сошлись и исчезли. Теперь я не ношу груз, который носят все люди. Я только прикидываюсь человеком. Я умерла, я свободна!

– И у меня тоже груз? – пошевелил плечами Антонио.

– Тоже! Наверно, не такой тяжкий, какой был у меня. Во всяком случае, для разумного человека бессмысленность – самый невыносимый груз!

– Если не считать настоящих трагедий.

– Это и есть самая большая трагедия.

– Мне кажется, вы забыли остроту жизни! – возразил Антонио.

Возник спор, и они поехали его разрешить.

Обычно человек впадает в мрачность, когда впервые оказывается в детском хосписе. С Людмилой Петровной ничего подобного не случилось. Конечно, она давно не видела таких затравленных детей. Первый ребёнок, которого они с Антонио увидели, была девочка лет восьми. Она потихоньку сбежала из отделения с мохнатым медведем или львёнком и сидела на подоконнике лестничной площадки, где курят посетители и обслуживающий персонал.