Кому в раю жить хорошо... - Вихарева Анастасия - Страница 27

«Можно долго гоняться по пустыне за змеями и шарить по норам скорпионов, — сказал он, — а можно лечь, измазав себя кровью и ждать, когда они сами приползут на запах. Как ты найдешь в себе мерзость, если не позволишь ей выйти наружу и поцеловать себя в лобик?»

«А если сожрут?» — полюбопытствовала она.

«Держи при себе противоядие! — торжественно произнес он, будто все вампиры были у нее в кармане. — А лучше приучи себя к ядовитым укусам, и поймешь, что яда в них нет…»

Когда-то она вырезала карты из толстого листа ватмана, обклеив скотчем, и держала в ящике рабочего стола, раскладывая пасьянс во время обеда, или с удовольствием гадала, радуясь каждый раз, когда ее об этом просили. До тех пор, пока не уволили с работы. Карты остались в столе — она не смогла их забрать. Ей казалось, что каждый, кто остался, осудит ее, если она вдруг вернется и напомнит о себе.

«После! — говорила она себе, — после…»

А спустя некоторое время отказалась от этой мысли, уверенная, что их выбросили сразу же, как только она вышла из кабинета.

Там, в ее прошлом, карты были нужны чтобы сблизиться с людьми…

Но теперь она видела себя со стороны и думала несколько иначе. «Забор, оставленный вампирами, не забодать одной колодой!» — грустно покачала она головой. Это был не самый лучший способ обрести понимание. И снова боль. Но боль отступила. Времени прошло много и рана затянулась. Люди приходили и уходили в ее жизнь, как на шахту, и все, кто знал ее такой, ушли из ее жизни давным-давно. Жизнь затянула петлю и на их шеях. Каждый, кто дал в тот день молчаливое согласие с несправедливостью, угодили в свои же сети. И первый, и последний выбыли в назначенное время.

Манька улыбнулась, вспомнив, как несколько дней подряд пыталась стать в коллективе своим человеком.

Заметив, что сослуживцы на ее попытки, будто сговорившись, все чаще поджимают губы и морщатся, решила обзавестись картами, которые были любимой игрой коллектива. Пред обедом человек пять бросались к хозяину карт, чтобы быть весь обеденный перерыв в центре внимания. Ее карты были ничуть не хуже. И краска на них ярче, и лица получились, как живые. Даже престижнее — все-таки ручная работа. Но карты коллектив разлюбил в тот же день, как появилась еще одна колода. И домино — стоило ей выиграть пять партий подряд. И шахматы, как только народ осознал, что она имеет посвящение в тайны шахматных баталий, имея заслуженную степень. В правила игры в нарды она даже не стала вникать. Народу нужно было отдыхать — народ предпочитал отдыхать без нее.

Именно отстраненность принесла первые плоды.

Так коллектив смирился с ее присутствием, обращаясь за помощью иди советом, или поплакаться, а карты из игральных превратились в гадальные.

Черт потоптался, и внезапно карты выпали из его рук. Он неловко нагнулся.

И опять ей показалось, что нагнулся не черт, а она сама. Черт одевал ее на себя из прошлого, как одежду. Где-то там, внутри себя, она сразу же нашла глубоко спрятанные ощущения, когда чьи-то сильные руки придавили ее к земле, заставляя ползать перед множеством народа. И внезапно поняла — это было! Где-то там, в ее прошлом, вампиры учили ее унижаться.

Сознание боролось с тьмой, и она почувствовала, как зашевелились, словно чужие, губы, будто что-то шептали — и, пожалуй, она могла бы повторить сказанное вслух. Черт скреб карты, торопливо хватаясь за край, будто его подгоняли или приказывали ему, неловко поднимал одну за другой — и ел их, а они снова падали, рассыпаясь — и он ползал на коленях, и мимо, будто не замечал.

Черт затягивал ее в какое-то состояние, которое сначала овладело им, но спустя мгновение и она почувствовала то же. Навалилась смертельная усталость. Внезапная перемена застала ее врасплох. Теперь и она видела, но пока не осознавая видения, и то плыла в полузабытьи на поверхности, то бороздила дно, чувствуя, что не управляет ни собой, ни своим состоянием. Но чем больше она сопротивлялась, стараясь побороть себя и остаться в сознании, тем быстрее туман рассеивался, выдавливая образы. Эти образы, когда она погружалась в сумерки, прилипали, как песчинки, и выплывали вместе с нею — и вдруг оживали и становились, как люди, которые начинали плясать танец смерти где-то совсем рядом, но неуловимо. Люди хватали ее руками, смеялись и плевали в лицо, угрожали, мешая подниматься, заставляли признаваться в чем-то, уничтожая все, во что она верила, и она еще не знала в чем, но униженность и стыд поднимались вместе с образами — а вина вдруг становилась доказанной.

Пожалуй, Дьявол правильно назвал их Богами — в земле они были больше, чем Дьявол, больше, чем она сама и все они казались ей важными…

Осознание, что с ней проделали такое, устрашило ее больше, чем Ад.

«Бог мой, за что?!» — с удивлением, с отчаянием, подумала она, стараясь понять мотивы успешных и ненавидящих ее людей. Чувства рвались наружу. — Что я им сделала? За что наказываешь меня? Почему они убивают меня?»

— В чем ты меня обвиняешь? Я не сделал ничего! — удивленный голос Дьявола прошел по Аду и вошел в нее, как во время полета. — Это, Маня, разве живые люди? Сунь им могилу!

Присутствию Дьявола Манька обрадовалась. Перед уходом он внушал ей: «соберись! И прославь себя делами!» Какими, опять же, не сказал, но раз пришел на зов, значит, не забыл о ней. Манька слабо улыбнулась, и тут же еще одна тень заслонила его слова.

— Где я ее возьму? — в отчаянии выкрикнула она. — Этот черт меня убьет!

— Из земли! — немного непонятно посоветовал Дьявол, засмеявшись. — Славь черта, он головни кажет. Черт единственный, кто может встряхнуть обе земли, чтобы василиски выставились наружу. Маня, они тебя подъедают, гложут твое нутро, ну так собери урожай!

— Мысленно что ли? — уточнила она, с опаской поглядывая на черта.

— Моя земля материальна, твоя тоже, — голос Дьявола звучал не так, как она слышала его раньше. Богатый, бархатный, твердый и повелительный. — В твоей земле жизнь этих тварей более материальна, чем ты в моей. Ты — клетка организма, а они — как твое сознание. Земля рожает их от семени, которое сеет человек. И ты бросила его. Что удивляешься, что они пьют твою кровь, если даже ты сама убиваешь себя. Я Бог в своей земле, а ты — пища демона. Вот ты, стоишь передо мной, а кто там, в твоем прошлом, изображает тебя?

— Понятно, что я сама… — Манька здорово напугалась.

— Но ведь тебя там нет, ты здесь! Это энергетические черви, и ты, которая там — червь! Червь не сможет принять ничего из моей земли, он не выйдет из тебя, но умеет питаться тобой. Чего ты стыдишься? Их? Их дни сочтены, ум безумен, и мерзость поглотила прежде, чем я открыл ее тебе. Их нет, это лишь слова, которые стали плотью!

— Не такие уж они безумные! — не согласилась Манька, может быть, впервые ясно осознав, что червяки — злобные твари. Раньше она думала о них как-то по-другому, как будто ее это не касалось, а слова Дьявола, скорее, принимала на веру, а не как знание. Она всматривалась в свои видения, которые вдруг вылезли из ее тьмы, и стало больно глазам. — Против себя не свидетельствуют, даже порочность умудряются показать достоинством. И так убедительно! — выдавила она из себя, возмущенная действиями людей, которые внушали ей самые обидные мысли о себе и обо всех, кто мог бы быть ей человеком.

Отравляя ей жизнь, грозные люди преследовали вполне определенную цель. Цель достигнута — чего еще желать?! Это ее дни посчитали, ее лишили умного начала, ее разукрасили, как не пожелаешь и врагу — но раздумывать было некогда, василиски одерживали верх.

— Это не оборотни, которые себя не открывают, но и не скрывают. Вампиры убивают, убеляясь.

— Вот! Вот! Вот! — Манька мысленно нарисовала могильные кресты.

И вдруг образы начали материализоваться, выплывая наружу и окружая ее, будто и вправду увидели, и бежали, заговорив, как ожившие камни — Манька перепугалась еще больше. Теперь они окружали ее не как видения, а как настоящие люди.

— Теперь ты можешь сказать им все, что о них думаешь! — рассмеялся Дьявол и своим голосом угрохотал куда-то.