Кому в раю жить хорошо... - Вихарева Анастасия - Страница 32

Странно, столько людей открывают, что умерших Бог не берет к себе, что лежат они в своих могилах, и просят то об одном, то о другом, взывая к живым и иногда вырывая их из жизни. Голова их, как сломанный механизм, обращается только в ту сторону, где написано: человек — существо бессмертное. Множество мертвых людей, не приготовив себе свои одежды, торопились приготовить ее другому.

Но одинокий и неунывающий Дьявол учил ее — и тьма не закрыла ямы, уготовленной ей. А сколько людей погибло?! И сколько проклятых ждут смерти вампира, закрывая от осквернения свои два аршина, которым Дьявол сказал: «достань землю — и будешь жить!» Как не противен был Дьявол сам по себе, когда издевался над нею, как бы ненавидела она его уроки — когда из всех щелей начинала вылазить нечисть, она его любила. И она не радовалась так, как радовался он, когда ей удавалось успокоить навеки смердящую тварь.

«Суки! — с неприязнью подумала она, вглядываясь в свое лицо и высматривая печати мертвецов. Мысль легко ушла в землю, но легла на поверхности и застряла. Она еще раз убедилась, как глубоко в земле (в ее земле!) размножились змееподобные черви, накладывая на ее собственный голос печать молчания. — Трусы! Подонки!»

Манька и черт будто вернулись во времени: черт снова ползал у ее ног. Второй исчез, будто провалился сквозь землю. Не в первый раз. Не прыгнул за спину, а растаял.

— Давай помогу, — предложила Манька и, не дожидаясь ответа, быстро собрала карты, вручив их черту.

Черт отшатнулся и, недовольный, положил их в карман, оттянув от себя кожу. В глубине зрачков зажглись хищные угольки. Он быстро переменился: перед Манькой предстал молодой человек с нагловатой развязной улыбкой, чуть выше ее, одетый в дорогой элегантный костюм-тройку с жемчужными запонками, с такой же, украшенной жемчугом золотой прищепкой для галстука. Светлый галстук из атласной ткани с вышитым по краю узором едва ли был завязан, ботинки из редкой кожи блестели от полировки. Лицо его она не успела рассмотреть, или, может быть, лица он не имел вовсе: черт-мужчина изготовился и перепрыгнул через голову. И не успела она моргнуть глазом, как ухнула куда-то во тьму с разнополосьем.

Не первый раз черт не ответил взаимностью: могла бы сообразить, черт — всего лишь инструмент. Манька искала черта, но он исчез. В третьем глазу рябило хуже, чем в двух передних. Лишь неясная тень на мгновение мелькнула на спине, там, где были крылья, которую она заметила не то глазами, не то затылочным зрением, и отступила…

«Нам страшно жить!.. — мысль была не к месту, но прошла по земле, как ее собственная, с той разницей, что не стала ею, чуть сместившись влево, и там, откуда она снизошла, осталась печаль. — «Грунь…» — глубокий мысленный голос оборвался. Внезапно Манька уловила на спине некоторое шевеление. Без источника… источник остался недосягаемым для глаз и внутреннего ока. — «Я не делала…» — мысль, тем же тембром, прошлась по земле снова, едва уловленная сознанием. Манька искала молодого человека, меньше всего думая в этот момент о Грунях, и мысль ее покоробила. Она снова и снова обращалась к тому месту, откуда исходил мысленный позыв. Взгляд рассеивался и тормозил, будто кем-то выдавливаясь. Чувства размножились и опять обрели самостоятельность, перебивая друг друга, заспорив между собой, но теперь она могла их видеть.

Отчаяние… Кто-то что-то пересчитал… Упрек… Кто-то перекрестился.

Манька ясно проживала каждый миг, убедившись, что если бы она не смотрела внутрь себя, чутко прислушиваясь к ощущениям, то, интуитивно, вполне могла бы повторить каждое движение. Как если бы отдернула от огня руку. Приняла бы каждое чувство, как если бы сама отчаивалась, упрекала, считала убытки…

И снова голос, тихий, как шелест листвы: — «Не ту, эту выдерни…»

Остановить взгляд там, где ей хотелось, не получалось.

«Это черт!» — заподозрив неладное, Манька едва сдержалась, чтобы не поддаться новым всплывающим мрачным чувствам, которые избирательно, удивляя проникновенностью, убеждали смириться и покориться ее мучителям. — «Во мне! На мне!» У черта не было лица, за руку его не поймаешь. Не пойми, на что смотреть и куда смотреть, главное за спину и вали всех, кто там размножается.

Догадка оказалась настолько неприятной, что Манька покрылась холодной испариной, с трудом справившись с собой. Она вспомнила об избах: мудрые избы болели гораздо серьезнее, чем она думала. Болезнь управляла не телом, а сознанием, которое у изб тоже было. Не такое, как у человека, скорее, как у водяного, у того же Борзеевича… Наверное, их сознание Дьявол лепил не из красной глины, а земля, которая не под Твердью, а над Твердью. И замечательно, что, на уровне сознания, они ее не слышали. Стремные иногда посещали ее мысли, поднебесные, которые небожителям, как мерзость…

Но столько чертей не смогли сломить их волю, когда они решительно отправились в путь по ее следам. Что же она — сдастся?! «Избы смогли, и я смогу!» — досадливо поморщилась Манька, продолжая упрямо искать.

Навалилась дремота, с которой бороться едва хватило сил. Глаза закрывались сами собой, и голова погрузилась в какое-то состояние между Бытием и Небытием, когда мир отсутствует в уме, оставаясь за пределами понимая. Тело налилось свинцовой тяжестью. Манька боролась… Наконец, черт снова перепрыгнул через голову, обернувшись ею. Она едва различила его в окутавшем ее полузабытьи…

Манька смотрела на него, не вмешиваясь и не поднимаясь до его состояния.

Не так трудно догадаться, что бесполезно пытаться изменить прошлое.

Прошлое осталось в прошлом. Она могла только принять его, вырвав тени, которые гналась за нею, положив его на суд земли, разрушив силу проклятий. Меняя будущее. Вместо помощи черту, надо было убить его — то бишь себя. Черт бил не в бровь, а в глаз, доставая самые больные состояния. Она могла бы ненавидеть его — по всем человеческим понятиям он издевался над нею, но Манька не мерили черта человеком, она мерила его Дьяволом. Дьявол не хуже черта украшал ее синяками и пил крови не меньше, чем пили вампиры. А вот, поди ж ты, пригодилось-то как!

Манька вспоминала все, что знала о чертях.

Черти — устроены иначе, голова у Дьявола, а сами — не пойми какая муть. Могли забраться глубоко в землю и заполнить собой пространство, которое вопило к сознанию и сучило человека всеми нечистотами земли. Черту позволялось разоблачить человека, выставляя в нелицеприятном свете. Черт, как Дьявол, не имел сердца, чтобы проявить сочувствие к больному человеку, и с удовольствием открывал болезнь, не имея тела, как такового. Он не чувствовал боли, но мог многое рассказать о ней. И только Дьявол мог бы разоблачить черта, посмеиваясь над человеком. Меньше всего ей хотелось бы стоять посреди Ада со стеклянными глазами, забыв о цели своего визита — но так оно и было! И черт снова пришел на помощь, хорошенько ее проучив.

По глупости своей она решила разобраться с чертом, как в избах.

Но те черти не сучили ее сознание, они обращались к избе, взывая ко всем, кто подходил или входил в нее. Но все же, не раз и не два, поддавшись им, она становилась объектом их издевательств, принимая навязанное мышление, и ни о чем другом уже не могла думать. Черти в раз раздевали ее. Натурально. Обесточивая и выбивая из-под ног почву. И чтобы вернуть себе человеческий облик, приходилось отчаянно сопротивляться — черти метелили почем зря, используя всякую боль, которая была спрятана в земле человека, легко вынимая ее. И только когда наступало прозрение, химера оборачивалась: «Ад» в «Да», «Яр» в «Рай»… Огонь становился очищением. Был такой Бог — Ярило, сущий Дьявол, наступил на душу — прощай, родимый, солнышко закатилось! Значит, все мерилось наоборот и в те далекие времена, Ра любили, Ярило уважали, как две стороны одной медали.

Но что теперь, все время говорить себе «нет»?

С такой позицией и вампира понять можно…

Закручинилась душа, и заплакал вместе с нею. С другой стороны, ну, встретил чуткого человечка, который показался на лицо, ну, зашкалило, что же теперь, душу вынимать? Душа пригрела — радуйся! Она тоже человек!