Там избы ждут на курьих ножках... - Вихарева Анастасия - Страница 20

— Это твоя дорога! Вредить идешь, а не голову склонить! Я бы в раз доставил к Помазаннице, если бы корчила мысль, что пора чучело из тебя сделать, посаженное на кол!

Иногда Манька придумывала, что именно за этим и идет. Но Дьявол тут же ее улавливал:

— Не искренно у тебя, хочешь проехаться на мне! — упрекал он ее. — Вроде как думаешь, а уже мечтаешь Благодетельнице в глазик плюнуть! Но у меня так задумано, чтобы силенок у тебя не осталось к вашей встрече! Я ж Бог Нечисти, я оберегать Благодетеля должен! А ты, смотрю, — начинал подозревать он ее, — умницу из себя строишь! Мерзость не укроется от меня. Вот сносишь об железо всю плоть, какая есть в тебе — там поглядим!

Наконец, она поняла, что Дьявол не мог сделать ничего из того, о чем говорил. Или не хотел, что одно и то же.

Говорил он всегда витиевато, и пророчества его сбывались — правда, навыворот. Послушать его, так все масляно, а выйдет шершаво да колюче, напугает, а на деле точно маслом дорогу смазали, навел тень на плетень. Скажет о добром — и черная полоса началась, недоброе — повалила удача, хоть ведрами греби. А иногда как есть, так и скажет, когда уже не скроешь. И снова валится она с ног. Доброе в Дьяволе было только то, что каждый раз, как она угождала в неприятность, он поучал ее: «Вот, Маня беда не пришла бы…» И дальше следовали размышления, которые она должна была перебрать в уме, прежде чем на что-то решиться.

Да откуда ж столько умных мыслей?! Если бы хоть половина их роилась в ее голове, умнее ее на земле человека не нашлось бы!

Сам по себе Дьявол оказался не подарком, но была в редких случаях от него польза, когда вперед забегал. И чаще врал, но порой говорил правду разными намеками, что, мол, Маня, стучится в твою дверь неожиданность. И тут она ухо сразу навострит, глазами по сторонам зыркнет, потому как неизвестно, какого рода неожиданность.

А неожиданности случались всякие. Много оказалось доселе невиданных ею чудес в царстве-государстве, и плохих, и хороших — но чаще плохих.

Первое время, как и предыдущий год, ходила она по дорогам от дома к дому, от селения к селению, стараясь обходить места, в которых дикие звери запросто могли употребить ее в пищу. А люди с ужасом, шарахались от нее в сторону, когда она открывала им свои незаживающие кровоточащие язвы, беззубый рот — и не было на ней живого места.

И давно запросила бы смерти, если бы вдруг не заметила, что от каравая немного убыло, посох стал короче, и обутки ее потеряли прежний вид…

А когда поняла, что с железом ждать от людей милости бесполезно, и не снять его, разве что износить, перестала себя жалеть. Но нет-нет, да и не выдерживала, и пока Дьявола не было рядом, горько плакала, рассматривая раны и прикладывая к ним лекарства. Но лекарства против железа оказались бессильны. Стоило подлечить язву, как железо тут же становилось таким железным, будто булатное, и на следующий день новые раны язвили еще глубже. В последнее время она даже боялась себя лечить — сил не было, а терпела. К слову сказать, была у таких язв одна особенность: гноились, чернели, но редко поражались инфекцией, грубели и будто сами становились железными. Конечно, люди показывали на нее пальцем, и побивали, и пугались вида. Но мог иной пожалеть и поделиться куском хлеба, который Манька сразу же съедала, откладывая железный каравай на другой день.

Долгие переходы от одного селения к другому становились для нее сущим адом. Она чувствовала, как люди отворачиваются и брезгливо плюют в спину, отстраняясь, точно видели перед собой чудовище. А у огня не оставляли места, указывая туда, куда не доставал свет костра. И тогда Дьявол пристраивался рядом и призывал ее образумиться, намекая на праведность Благодетельницы, которая голосом своим умеет отрезвить и пристыдить человека даже в этом лесу. А когда Манька не соглашалась, до самого сна рассказывал удивительные истории из жизни разных людей, которые находились поблизости.

Поначалу Манька ему верила, подходила и приставала с расспросами — и злилась, когда оказывалось, что Дьявол наврал от первого до последнего слова. Но однажды история, которую он рассказал, произошла с человеком прямо на глазах. Как раз, как тот заявил, что в жизни с ним ничего подобного не происходило.

А история была о том, как больной пассажир просыпал свои порошки у него в телеге. И товар, который он вез, после дождя пропитался этим порошком. Три дня он продавал этот товар, а на четвертый уехал. И вот, когда покупатели использовали товар по назначению, вдруг выяснилось, что порошок тот стал сильно действующим средством, и многие лечились от всех хворей на глазах у изумленных свидетелей. Целыми семьями! И так обрадовались, что решили непременно сказать ему спасибо, ибо среди покупателей были Большие Люди.

Слушатели Маньке не поверили, сам он удивился, и даже обрадовался.

А спустя час обоз нагнали Чрезвычайные Стражи и объяснили человеку, что товар его… имел некоторые особенности. И многие жители того селение приглашают его на похороны своих родственников.

Товар конфисковали, самого его забрали…

Сразу же после отъезда Стражей и того человека, Маньку обвинили во всех грехах и оставили одну посреди леса, чтобы еще кому-нибудь чего-нибудь не ляпнула. И благо, что в обозе не оказались Святые Отцы — могли сжечь или утопить, высматривая экстрасенсорные способности, которых отродясь не имела.

С того времени каждое повествование она слушала с осторожностью, пытаясь определить: повествование на белое, или на черное? И с удивлением понимала, что язык у Дьявола обоюдоострый. И так поверни, и так поверни, нипочем не поймешь, то ли шутит, то ли угрожает…

А леса она боялась. И как только оказывалась в стороне от костра, тут же слышалось ей завывания зверей и урчание их желудков. Когда темнело, страх проникал во все внутренности, и люди, бывшие неподалеку, на которых смотрела с завистью и обидой, не придавали ей смелости. Она думала, как бы отнеслись они к ней, если бы Благодетельница не пилила их каждый день: были бы такими же злыми? Ведь ничем не хуже была, и помогала. Однажды в деревне дом сгорел, и голые хозяева выскочили на улицу — проходила мимо и первая подала человеку рубаху. С себя сняла…

Река осталась далеко. Она попадала то в одно место, то в другое, но только не туда, куда нужно. Переходам не было конца. О Посреднице никто ничего не знал — и еще дальше отодвигали ее, когда она начинала выспрашивать. И каждый смеялся, когда рассказывала, что собирается показать себя Совершенной Женщине. Люди демонстративно закрывали уши, просили друг друга избавить их от ее общества, спрашивали, кто такая, как попала в караван.

Дьявол уговаривал отойти от людей, если уж собралась завершить начатое предприятие. Злился, что не имеет в очах такую муку, которая не походила бы на обычную, всякому доступную. Он считал, что гонения, в то время, как где-то там люди резали друг другу глотки — обычное дело, дрались, выгоняли на улицу семью — тоже обычное дело, поджигали дома, издевались над животиной, что, в общем-то, и мукой не считалось, чтобы развеять его смертную тоску, мука недостаточная, ибо имел перед глазами муки пострашнее. Половина из тех, с кем она ехала, точила на кого-то зуб, половина боялась, что вдруг окажется на ее месте — вне зоны теплого костра, половина рассталась с надеждой однажды подняться над суетой, а еще половина только то и делала, что пыталась устроить свою жизнь, как у соседа слева или справа… В ее муке ему нравилось, что мучила она себя добровольно, да еще таким необычным способом, И раздражался, когда больные люди низводили благородную ее муку до своей низменной железной болезни, а она терпела. И когда была с людьми, ему становилось скучно. Он надолго оставлял ее одну, когда слышал в ответ, будто специально заманивает в лес, чтобы скормить зверью и порадоваться за Помазанницу.

Манька знала, что Дьявол, хоть и говорил так, не их, а ее не любил. А кто пойдет на смерть добровольно?

Впрочем, есть такие… самоубийцы… Но Манька была не из их числа…