Там избы ждут на курьих ножках... - Вихарева Анастасия - Страница 41

Ну, или пока железо не сносится…

Богом, каким Дьявол был для людей, которые не строили иллюзий и жили, как думающие о своем благе, он для Маньки так и не стал. Манькина голова или такой маленькой была, что умные мысли в голове ее не помещались, или Дьявол просто не посылал их. Обидно было, но ведь насильно мил не будешь. Был он, пожалуй, как Друг, но ужасно проблемный. Бывают такие друзья, с которыми все время попадаешь в неприятность, но любое бедственное положение они воспринимают как увлекательнейшее приключение. Разобралась в нем Манька не скоро, пока он не проявился перед нею во всей своей неприглядной вредности. Но, чем больше узнавала его, тем больше нравиться, и даже вредность его не раздражала. По его вредности человек уму-разуму набирался, а обиды не копил, и Манька часто думала: «вот бы мне так уметь!» Скучать не приходилось, умел повернуть так, что вроде и бока намяли, а все равно не в дураках. У Маньки раньше по-другому выходило, старалась по-умному, но каждый раз выходила дурой. А когда начала дурой прикидываться, если дело не получалось, спросу было меньше, а получалось, говорили: «Вот, Маня, иному умному человеку так не сумелось бы!» Вроде и не назвали умной, но из дураков выделили.

И много времени спустя, стать такой же изворотливо-гнусной, как Дьявол, у нее не получилось. Даже уроки внимательности и осторожности, преподанные им, как обыкновенные происки, не помогли, без Дьявола она оставалась тем, кем была. Но она и не старалась быть как он, понимая, что быть Дьяволом невозможно, если не знаешь, сколько он. Только он умел незаметно подглядывать, подсматривать, и неторопливо придумывать, как обгадить противную сторону. Не только она, нечисть тоже в дураках от него уходила, если следовать его логике и собственным наблюдениям. Но с нею, после того, как понял, что в нечисти ей не прославится, иногда обсуждал откровенную ее глупость, выказывая тем самым доброе расположение, которое ценил больше, чем Манька — ценил так, будто она непременно оценит.

В принципе, так и получалось…

Пока шла, и глупые мысли приходили в голову, иной раз умные, а порой не сразу поймешь какие. Например, Манька никак не могла взять в толк, какими критериями руководствовался человек, когда расселялся по земле. Удивлялась: захватнические войны против острова или города, который и на карте-то не разглядишь, имели место в любом веке, в любом городе. У каждого города, и даже деревни, были такие истории, когда переходили из рук в руки. Но если жить негде, то, вот, иди, селись — но никто с пустым местом не воевал. А почему? — рассуждала она. И приходила к выводу: наверное, все же старались захватить не землю, а имущество. И, наверное, прав был Дьявол, когда говорил, что нечисть пила кровь. Иначе, зачем бы завоевывать город, когда в другом месте можно построить новый?

Дорога и река вели их в глубь государства. Места здесь были безлюдными, но богатыми. И красивые. И сытные. Пока первый снег не ограничил рацион. И если бы умела рисовать, то все ее картины обязательно имели бы смысловую нагрузку: вот синяя река сливалась с синим небом, соединяя Небо и Землю, вот скала угрюмо нависла над покалеченным деревом, и сразу приходило на ум, что Вечность скорбит над смертным творением, или…

Да мало ли что можно придумать?!

Главное найти красивые виды, а смысл сам собой приложится!

Глава 8. История государства по Дьяволу

А время шло. И Манька шла… Лето сменила осень. Она еще не закончилась, однако конец октября ознаменовался обильными снегопадами и лютейшими морозами. До гор оставалось недалеко и не близко — чуть больше четверти, если мерить от Манькиной деревни. Но по снегу двигались медленно. За день получалось пройти, как если бы летом за час-два. И железо не снашивалось, не обо что ему было тереться по снегу. Кожа к железу примерзала, ноги и руки стали похожи на почерневшую проткнутую мозоль.

Манька выла — и злобствовал Дьявол…

Но так уж человек устроен: рано или поздно он принимает болезнь в свою жизнь и становится с нею одним целым, начиная забывать о ней, как об одном из членов.

Она часто подсчитывала: если бы лето было круглый год, пожалуй, одну партию железного скарба износила бы до перешейка гор, вторую — пока в обход идут, а третью — до дворца Благодетельницы. Но зима портила все планы: получалось не три года, а все шесть. И она расстраивалась, завидуя всем людям сразу, которые нежились в теплых домах у печки, ходили друг к другу в гости и ели пироги. В дома ее пускали редко — боялись язв, много знали от Радиоведущей, что идет срамная и непутевая, как тать, на Идеальную Женщину.

И ведь непонятно зачем! То ли биться хочет, то ли еще чего, но ясно ж как божий день — не с добрыми намерениями. Поначалу и вовсе решили, что убивать идет…

И просила Царица всех радиопередач, Страж Отечества и Матушка государства защиты и содействия у простого люда, который отказать Благодетельнице никак не мог. Во-первых, права не имел. Во-вторых, оказанную честь каждый желал оправдать. А в-третьих — вознаграждение.

Но тут промашка вышла. Ловить себе дороже — язвы многих отпугнули. И куда после этого сдать плененную, чтобы получить обещанную награду? Власти, завидев Маньку, опутанную веревками, сильно удивлялись и приказывали ее развязать, не понимая, о чем ведут люди речь, приволакивая больную и несчастную в отделение государственных органов. Приказа на исполнение от Его Величества не поступало — порядок есть порядок. Не до того ему было. С каких это пор главное лицо государства, обозначенное как главнокомандующий, будет оказывать внимание непонятно кому?! И получалось, что радио одно говорит, а на деле другое выходит.

Обидно было Маньке такое слушать, но понимания не ждала: на месте Благодетельницы, неизвестно, до чего бы сама додумалась, узнай, что прется к ней невесть кто и неизвестно зачем. Но перегибать палку все же не стоило. Разве кроме Маньки никто челом Благодетельнице не бил? И Манька была народом! А нужда у нее вылезла наружу как раз в виду гонения от обозначенного лица. В каждый разговор Радиоведущая встревала, в каждую щель пролазила, отпугивая человека, в каждом деле умела поставить клин.

Сама Благодетельница к простому разговору непривычная была. Мало кто мог похвалиться, что слушал речи ее явно — а только тайно! Но то и вызывало недоумение: как она со всеми разговаривает, если именно вслух не произносит ни слова? Истинно, где двое или трое собрались, там Благодетельница посреди них глубиной чувственной проникновенности произносит речи.

И так все извратит тайными речами, что жить тошно.

Заведет, бывало, Манька речь о высоких материях, о которых от Дьявола наслушалась — а поговорить с людьми хотелось! — и она рассказывала о Дьяволе, о приключениях своих, о том, что видела, но не успеет рта раскрыть, Радиоведущая тут как тут.

«Бессовестно врет! — кричит по радио. — откуда ей знать о высоких материях?! Глаза завидущие, руки загребущие — гоните в шею!! В передний угол сядет, останетесь без лубяной избушки!» Мужу бывало криком исходится: «Падшая тварюга посягает на место святой жены твоей, детей сиротами хочет оставить, выставить перед людьми в неприглядном свете, ославить непорочность твою!» Жене прямо в ум зудит: «Ведь останешься вдовушкой при живом-то муже! Видишь, пиявкой льнет! Да и на что она тебе — эта материя? Вот наступит на горло, помянешь материю нерадостно! Не я ли государством управляю? Не мне ли знать, откуда беды у нас?»

И смотрит человек на Маньку, как на бедственность свою, слова мимо ушей пропускает. Будто она рыба перед ним — рот раскрыла, а слышимости нет. Одна Благодетельница на уме и слова ее, отверзающие правду. А Манька понять не может, отчего у людей голова такая страшная становится! И видит, как застыл у человека в глазах ужас, чувствует, как стынет у него сердце…

Дьявол объяснял это так:

— Стоит ли печалиться, если нечисть «высиживает змеиные яйца и ткет паутину; кто поест яиц их, — умрет, а если раздавит, — выползет ехидна»? Считай, отмщена — ибо взят человек в плен, и больше не увидит земли своей.