Власть мошенников - Аллен Роджер Макбрайд - Страница 78

Там, где жили предки Мака, человек со смуглой кожей скорее всего заболеет и умрет от недостатка солнечного света. Потому выживали главным образом светлокожие люди, в генах которых заложена эта особенность. Там, где жили мои предки, светлокожие люди погибали под палящим солнцем, и в результате выживали только наиболее смуглые. В умеренном климате лучше всего выживали те люди, кожа у которых имела оттенок, представляющий нечто среднее между темным и светлым. Когда появилась цивилизация и люди научились лучше управлять окружающей средой, цвет кожи потерял прежнее значение, поэтому отбор перестал происходить на основании цвета кожи, и люди перемещались по планете как им вздумается. Остальные различия между нами можно объяснить таким же образом. Люди, выжившие в различных частях планеты, давали жизнь детям, которые имели гены с заложенными в них чертами, дающие этим детям некоторое преимущество перед остальными. Очевидно, эти гены передавались и последующему поколению. Но с точки зрения эволюции эти различия несущественны. Все мы — один вид, но каждый человек еще сохраняет наследственные признаки адаптации к климату, в котором жили его предки.

Это объяснение, по-видимому, полностью удовлетворило К'астилль.

— Понятно… Но пока Люсиль была с нами, ее кожа потемнела, а она объяснила, что это реакция на солнечный свет. Предположим, здесь у нее родятся дети — пока у нее темная кожа. Разве не будут эти дети еще более темнокожими, не унаследуют склонность к смуглоте?

— Нет, конечно нет. Это было бы унаследованием приобретенного признака. Давай пойдем дальше… Какой бы пример выбрать? А, знаю. На Земле есть такое животное — жираф. Оно обладает очень длинной, почти двухметровой шеей — чтобы объедать листья с верхушек деревьев, где до них не добираются другие животные.

В давние времена считалось, что какому-то короткошеему протожирафу удалось вытянуть шею посредством упражнений и передать этот признак своему потомству, а это потомство передало его детям, и так далее. Появилась теория, которая гласила, что физическое состояние организма влияет на гены, и ни в коем случае не наоборот. Вот классический пример теории наследования приобретенных признаков, или теории Ламарка — по имени ее создателя. Но теория оказалась неверной.

К'астилль уставилась в лицо Чарли, изумленно покачивая головой.

— На Заставе она справедлива, — непривычно раздраженным голосом возразила она. — Если я лишусь пальца, не пройдет и месяца, как регулирующие клетки моего организма зафиксируют изменение и заложат его в мои яйцеклетки. Этого же пальца не будет ни у моих детей, ни у их детей, и так далее. А может, отсутствие пальца будет передаваться через поколение, потом исчезнет и появится вновь лишь через много поколений.

Теперь пришла очередь Чарли смотреть на собеседницу широко раскрытыми глазами. Что это — реальная, подлинная биология Ламарка? Новость казалась невероятной, но многое объясняла. У Чарли возникло желание убеждать собеседницу в обратном, заявить, что это только суеверие, что она заблуждается. Но эти существа творили чудеса в биологии. Они располагали проверенными знаниями. Мысли начали приобретать в его голове некоторый порядок. Открытие имело ни с чем не сравнимое значение. Ламаркизм! Вот в чем причина их умения изменять и создавать живые организмы, вот его основа и сердцевина. Как просто, должно быть, создать новое, еще невиданное животное с помощью простого хирургического вмешательства! Должно быть, они стали мастерами биоинженерии еще до того, как изобрели микроскоп и научились воздействовать непосредственно на гены.

Все это мгновенно пронеслось в голове Чарли.

— Невероятно, К'астилль, — пробормотал он. — Это настолько неожиданно и поразительно, что у меня нет слов. А последствия… Господи, да им нет конца!

Люсиль перевела взгляд со своего товарища на К'астилль и обратно. У нее возникло ощущение, что вот-вот им всем откроется страшная истина.

— Чарли, К'астилль, а в чем дело? Вы оба выглядите такими удивленными. Развитие аборигенов Заставы и людей шло разными путями, ну и что из того?

— Люсиль… — начала К'астилль, тщательно подбирая слова, — мы с Чарли только что обнаружили факт, который объясняет множество различий между нашими народами. Вы отличаетесь от нас настолько, что я и не подозревала о такой возможности. Мы, зензамы, удивлялись вашему недостатку знаний о живой жизни. Но теперь я понимаю: требуются десятки поколений, чтобы закрепить хотя бы незначительное изменение в земном организме. А учитывая другие сложности такой работы, я поражена вашему прогрессу.

Чарли не слушал ее — тысячи идей роились в его голове.

— Медицина! — вдруг воскликнул он, настолько охваченный возбуждением, что не задумывался над смыслом своих слов. — Если теория Ламарка справедлива, запрет на медицину приобретает смысл! Ошибка неопытного врача искалечит не только одно существо, но и все последующие поколения. Первые эксперименты, скажем, нечто вроде бурения дыры в черепе, чтобы выпустить злых духов, могли оставить шрамы в буквальном смысле на целую вечность. Если гены были рецессивными, то давние искусственные генетические пороки, приобретенные увечья, вроде этого, оставались бы в дормантном состоянии. Но когда-нибудь они развернулись бы — неизвестно когда, может, через десяток поколений!

— Так и происходит, — мрачно подтвердила К'астилль. — Вплоть до нынешних поколений мы платим за ошибки неумелых ветеринаров, совершенные тысячи лет назад. Есть множество легенд о самоуверенном глупце, который пообещал прогнать болезнь и оставил пациента безнадежным калекой, вынужденным передавать свое уродство генам всех потомков.

Мощный хвост К'астилль раздраженно застучал по траве. Внезапно она словно увеличилась в размерах, стала более свирепой, чужой, незнакомой, чем минуту назад.

— Люсиль, тебе придется ответить на самый отвратительный из вопросов. Слова Чарли подразумевают, что среди людей медицинская практика разрешена. Это правда? Неужели вы охотно и без стеснения позволяете ветеринарам играть с вашим организмом?

Люсиль поборола искушение солгать, понимая, что честный ответ принесет ей одни неприятности. Но она вспомнила о Пите Гессети. Они не делали попыток скрыть повязку, наложенную Чарли. И даже если бы они не лечили Пита, убрали бы повязку, как они могли бы избежать объяснений по поводу человеческой медицины?

Хуже того, К'астилль относилась к Люсиль с доверием и сама заслуживала его — это требовало, чтобы Люсиль сказала правду, пусть даже горькую правду. Наконец Люсиль заговорила — медленно, с трудом подбирая каждое слово:

— Нет, запрета на медицину у нас не существует. Мы называем наших «ветеринаров» врачами и высоко ценим их труд. В своем роде умение наших целителей сравнимо с вашими познаниями в биоинженерии. Врачи уничтожили множество болезней и причин смертности. Медицина приносит нашему народу огромную пользу, и для таких существ, как мы, не было причин запрещать целительство.

Эти слова заставили К'астилль содрогнуться — так, как если бы Люсиль сказала о том, что нет ничего дурного в избиении младенцев или убийстве.

— Отвращение кипит внутри меня, — произнесла К'астилль на родном языке.

— К'астилль, не суди нас так строго, — перешла Люсиль на английский. — Мы живем иначе, чем вы. И ваша и наша культура складывались под воздействием биологии. Мы неоднократно слышим о частых, даже заурядных самоубийствах и убийствах ваших стариков. Об этом мы ни разу не говорили, ибо никому не дано судить о том, чего он не понимает. Я до сих пор ничего не могу понять. У людей убийство считается вопиющим преступлением, самым страшным из грехов. А твои жалобы на нигилистов вполне умеренны, словно ты лишь отчасти не одобряешь их обычаи. Мне же они кажутся безжалостными, безнравственными убийцами.

Раньше целители зензамов убивали и калечили, и потому вы запретили медицину. Ладно, пусть будет так. Значит, вы готовы умирать от инфекций, ран и болезней, хотя вполне способны вылечиться от них. Но судить вас я не собираюсь.