Невроз - Воронцова Татьяна - Страница 44

Он обнял ее, усадил к себе на колени. Уткнулся в худое вздрагивающее плечо, вцепился в него зубами прямо через белую болонью куртки и застонал от боли, которая – он знал – не притупится уже никогда.

Однажды у него вышел спор с приятелем. Тот с пеной у рта доказывал, что человек сам хозяин своей судьбы. Тогда он толком не придумал, что возразить. В то время в его жизни еще не было Колина, не было Элизабет. Ему пришлось потерять их, чтобы начать кое-что понимать в этой жизни. И не только их... И вот когда такое происходит – не с кем-то по соседству, а с тобой, – взламывается лед сердца твоего, открываются глаза твои, ты становишься зрячим и уже не задаешь себе этого глупого вопроса: хозяин ты своей судьбы или не хозяин?.. Хозяин, конечно. До тех пор, пока тебе позволяют хозяйничать. Пока от тебя этого ждут. А потом приходит Господь Бог и говорит: «Кхе». И тебе остается только ответить: «Вот я, Господи».

Царство Диониса, транс в бессознательное, наступает тогда, когда факел сознания потушен – и оно, быть может, ценнее, прекраснее дневного сознания с его заботами и мучениями совести. Быть может, здесь настоящая реальность, а «дневные тени» – только тени и призраки?[27]

Грэм протягивает руку, касается в темноте худого плеча.

– Кристиан.

– Да? – сонно спрашивает тот.

– Ты когда-нибудь думал о смерти?

– Да. Часто.

– И что же ты думал?

– Ну... – Тот медленно поворачивается на бок. Смотрит выжидающе, не зная, какой ответ нужен любящему тирану. – Что хорошо бы это случилось неожиданно.

Грэм качает головой: ответ неправильный.

– Осознание приближающейся смерти – это важно.

От его шепота у мальчишки дрожь по спине.

– Не знаю. Я не хотел бы застрять на длительный срок внутри больного, старого тела, ненавидимый родственниками, покинутый друзьями.

– Ты хочешь быть вечно молодым, юный вампир.

Кристиан молчит. Когда старший друг в таком настроении, следует соблюдать осторожность. Ему потребовалось время, чтобы этому научиться. Но именно его благоразумие бесит сейчас Грэма, это чертово благоразумие... уж лучше бы дерзил!

– Ты стонал во сне, – сообщает Кристиан, не подумав. – Что тебе снилось?

И тут же сам вскрикивает почти без голоса, потому что пальцы Грэма впиваются в его горло.

– Какого черта?!

Внезапно успокоившись, Грэм отпускает его и откидывается на подушку. Воспоминания душат его, как сам он только что душил Кристиана. Глупости... кому нужен этот блудливый щенок? И опять неправда. Он не блудлив и не назойлив. Избавиться от него можно в любой момент. Но зачем?

Жадно целуя запрокинутое лицо едва знакомой девочки в белой болоньевой куртке и дешевых джинсах, Грэм боялся только одного – что она не выдержит и обратится в бегство. Нет, такого у нее даже в мыслях не было. Горе сделало ее настолько одинокой и уязвимой в толпе благополучных, вечно озабоченных сограждан, что объятия случайного мужчины стали той гаванью, куда она устремилась против ветра собственных предрассудков и чужого осуждения. Хотя кто мог ее осудить? Они были одни, он и она, в плотном коконе стен и занавешенных оконных проемов.

Не вставая с постели, изредка меняя позы, не думая и не разговаривая, только двигаясь в такт своему дыханию, они превратили эту ночь в нескончаемый половой акт. Грэм не видел себя, но искаженное сладкой мукой личико Насти, ее закушенные губы, дрожащие колени и набухшие соски свидетельствовали о том, что и она поглощена процессом полностью, без остатка. Наскоро переводя дух, а затем снова погружаясь в нее до отказа, он отдавал и получал, отдавал и получал – и этот мощный энергообмен возвращал к жизни обоих.

Потом они заснули, обнявшись, под тонкой шелковой простыней и проспали чуть ли не сутки. Утром (или это был вечер?) Грэм добрел до ванной, глянул на себя в зеркало, скривился... присмотрелся повнимательнее... слева на шее темнели две подсохшие ранки, словно от укуса вампира.

Вампира?..

Он робко прикоснулся к ним кончиками пальцев. Ни бритва, ни человеческие ногти не могли оставить таких следов.

Мне нужен ты.

Ольга думала, что он уже в Амстердаме. Что ж, он был там к вечеру следующего дня. Марисса даже не поинтересовалась, как дела, и он молча сгреб в охапку ее вещи и выкинул на лестницу.

Глава 13

Телефонный звонок застал его в баре Роял Сен-Жермен, где он потягивал Curacao Triple Sec, мрачно размышляя о том, что заставило героя его новой книги бросить все – жену, работу, дом – и отправиться в Южную Африку. Почувствовав вибрацию во внутреннем кармане пиджака, а затем услышав звонок, Грэм нащупал трубку и, продолжая думать о своем, ответил, даже не взглянув на дисплей.

– Это ты? – тупо спросила трубка. – Черт! Поверить не могу.

Он закрыл глаза. Сердце бешено заколотилось.

Кто? Какая сволочь продала этот номер? Киношники? Наверняка.

– Правда? – Он усмехнулся, вытягивая из пачки сигарету. – А кому ты звонил? Разве не мне?

Короткая пауза.

– Сегодня в шесть в ресторане «Максим». На рю Рояль. Придешь?

Хрипотца в знакомом голосе порадовала Грэма. Но он ничего не ответил. Сказать «да» значило связать себя словом. Сказать «нет» значило обнаружить неприязнь, а он не собирался радовать этого типа даже неприязнью. Прервать разговор без предупреждения – поступок, говорящий о том, что решение будет принято в последнюю минуту.

Теперь спокойно подумать. Кто оказался предателем? Поручить расследование Дэмиену и выкинуть это из головы. Так... еще рюмочку ликера, кофе с корицей...

Огни витрин в зрачках смеющейся Маргариты. Отражающиеся, множащиеся, придающие ее взгляду неподражаемую инфернальность. Снежинки, повисающие на ресницах. Холодные снежинки на ресницах холодной женщины.

Он купил для нее кольцо из белого золота с одиноким сапфиром, и сам надел ей на безымянный палец левой руки, и произнес нужные слова. Ресницы ее дрогнули, глаза раскрылись широко-широко.

– Но, – сказала она с запинкой, – это неправильно. Так не должно быть.

Ольга все же внедрила в ее мозг одну из своих вредоносных программ.

– Неужели мы все еще доктор и пациент?

– Нет, но... То есть да. Ты продолжаешь посещать своего психоаналитика.

– Уже нет. С завтрашнего дня можешь не считать меня своим пациентом.

– Почему с завтрашнего? – спросила она машинально.

– Потому что сегодняшний почти закончился.

Дело происходило в ТЦ «Охотный ряд» тридцать первого декабря в половине девятого вечера.

Потом они наряжали елку в ее квартире, где он почти не бывал. Пришлось ставить стремянку, лезть на антресоль, снимать одну коробку за другой...

– Зачем все это? – удивлялась Маргарита. – Последний раз я встречала Новый год с елкой лет семь или восемь назад. Бессмысленное занятие: собирай, разбирай... Ты как ребенок, ей-богу.

– И это говорит психоаналитик. – Достав из пакета коробку с купленными только что елочными игрушками, Грэм осуждающе покачал головой. – Где у тебя электрические розетки?

Когда ёлка была установлена в углу комнаты и опутана гирляндами, пришло время украсить ее блестящей верхушкой в виде звезды и сверкающими стеклянными шарами. В одной из коробок нашлись серебристые шишки и «дождик». Маргарита, в белой кашемировой водолазке и узких черных джинсах, сидела, поджав ноги, на диване и тянула через соломинку апельсиновый сок. Грэм ходил вокруг елки, аккуратно развешивая игрушки, и неторопливо рассказывал:

– Для архаического религиозного опыта дерево является выражением силы, мощи. Представление об этой силе возникает как из восприятия дерева самого по себе, так и из интерпретации его связей с космосом. Природа и символ в архаическом мышлении сосуществуют. Ни феноменология религии, ни история религий никогда не смогут игнорировать это единство, а потому мы не вправе говорить о «культе дерева» в буквальном смысле. Дереву никогда не поклонялись исключительно как дереву, всякий раз действительным объектом поклонения было то, ЧТО оно означало, на что оно указывало и что его, дерево, превосходило.

27

Б.П. Вышеславцев. Этика преображенного эроса.