Путница - Громыко Ольга Николаевна - Страница 32

32

– Ну хоть погреешься! – Ответа девушка не дождалась и, слегка раздосадованная, собралась уходить, но вместо этого неожиданно для самой себя спросила: – Слушай, а ты правда раньше… не убивал?

Альк едва заметно вздрогнул, словно Рыске удалось прочесть его мысли, но вместо прямого ответа сварливо сказал:

– А кого я, по-твоему, должен был убивать? И когда, где? В родительском замке? Или в Пристани? Может, по городским переулкам с дубиной промышлять?

– Ну для первого раза у тебя совсем неплохо вышло, – осторожно заметила девушка.

– Не у меня. – Саврянин резко встал и, не дожидаясь Рыски, пошел к костру.

* * *

Первое, что сделали новые хозяева, – наклепали каждому работнику по железному браслету на левую руку. Кольцо было топорное и увесистое, из плохого пористого металла, зато с оттиском ринтарского герба.

– Это вам вместо знака отличия, – пояснил тсецкий кузнец. – Гордитесь!

Цыка со смешанными чувствами покрутил на руке теплое еще кольцо. Хорошо хоть не ошейник надели. Тоже, если подумать, знак отличия – вопрос только, медаль на нем висит или цепь.

– Что ж, драться сподручней будет, – утешил себя Мих, сжимая и разжимая огромный кулачище. Вокруг засмеялись: таким и без браслета приложить – перед глазами гербы закружатся.

Переметив работников (кольца избежал только молец, хотя он как раз набивался в «отличники», требуя «очистительных мук для грешной плоти»), начальство подобрело и отпустило их до утра погулять по городу. Не по доброте душевной, а, как понял Цыка из случайно подслушанного обрывка ругани, из-за чьего-то головотяпства, не обеспечившего новичков ни едой, ни ночлегом.

– А кто к рассвету не вернется – кольцо снимем, – пообещал пожилой тсец, грозно выкатив глаза, но все равно никого не напугав. Молодежь так и вовсе расхихикалась.

– Не расклепывая, – пояснил поигрывающий молотом кузнец, разом придав угрозе вес.

Присмиревшие мужики разошлись. У Миха с Цыкой было по горсти меди, и они решили отметить последний вольный день пирушкой, предусмотрительно отделив по нескольку монет и запрятав в лапти.

– Куда пойдем? В «Жареную белку»? – Батраки неплохо знали Макополь, часто ездили сюда с Сурком на рынок.

– Давай лучше в «Кота и кринку», там по вечерам девки пляшут. Гля! – Мих вздрогнул и толкнул Цыку в бок.

– И чего? – не понял батрак, подняв глаза на городскую стену, но ничего интересного там не заметив.

– Стены-то залатаны. И башенки новые насажены.

– Э… Ну да, – подтвердил Цыка.

Городские укрепления отстроили на совесть: тут тебе и высокие зубцы, за которыми можно спрятаться от вражеских стрел, и площадки для баллист или котлов со смолой – пока пустые. Кое-где еще стояли леса, но с виду надобности в них не было. Раньше батраки не обращали на это внимания – ну чинят и чинят, только глядеть надо, чтоб камень или шмат замазки на голову не упал, – а стройка, оказывается, шла полным ходом.

– А зачем тогда народ из весок выдернули, раз все уже готово?

– Повезут же куда-то. – Цыка попытался почесать под браслетом, но палец туда едва пролезал, пришлось подвигать самим кольцом. – Может, в столицу.

– Если Макополь к этому времени обновили, то ее тем более должны были. Ох, не нравится мне это…

– Вы чего там шепчетесь? – вмешался Колай. – Мне тоже интересно!

Цыка с Михом тоскливо покосились на увязавшегося за ними весчанина.

– Да так – городом любуемся.

Говорить с Колаем о чем-то серьезнее погоды батракам не хотелось. Опять начнет ныть, жаловаться на судьбу и предвещать всякие беды, а по делу – никакого толку. Ему бы к мольцу в служки, вот парочка бы вышла! И прогнать неловко, свой все-таки, и любой чужой в компании получше будет.

Одна надежда, что удастся споить и засунуть поглубже под стол.

* * *

Разговоры у костра постепенно умолкли. Рыска подосипла, да и слушать ее звонкий голосок устали, хотелось чего-нибудь поспокойнее. Кое-кто уже вытянулся на лежаке, но пока не спал, задумчиво глядел на ровное, уютное пламя.

Сытый и подобревший вожак благодушно окликнул Алька:

– Эй, саврянин, может, сыграешь? Или тебя вначале напоить надо?

– У меня гитары нет, – проворчал тот, еще глубже пряча руки под мышки.

– У нас есть! – Лесоруб с готовностью задрал мешковину на одном из возов и вытащил старенькую, облезшую и захватанную до мышиного цвета гитару.

Альк брезгливо принял ее за гриф. Положил на колени, тренькнул по струнам. Удивленно хмыкнул: звук оказался негромким, глуховатым, но чистым и приятным. Похожим на его голос, подумала Рыска.

Заинтересованный саврянин взялся за гитару всерьез, испытывая ее сложными аккордами и переборами, настраивая струны и одновременно разминая пальцы. Потом утвердительно кивнул – не слушателям, а гитаре – и запел:

Закатное солнце зовет за край окоема,Прельщая росписью яркой на облачных грядах:Послушай, парень, зачем тебе жить по-простому,Когда в этом мире полно ненайденных кладов?Когда в этом мире полно нехоженых тропокИ девушек длинноволосых, с лукавым взглядом?Ты мог бы правителем стать и героем – мог бы,Чего ж ты цепляешься за этот домик с садом?Прочь, робость и жалость, взят посох, набита сума —Всем нам эта жажда дороги хоть раз да знакома.Но солнце садится быстро; приходят холод и тьма.И те, кто уйти не успел, остаются дома.

– А хорошо, – с таким же приятным изумлением, как у Алька при первых звуках гитары, заметил вожак. В голосе отчетливо сквозило: «Жаль, что саврянин, а то бы больше похвалили». – Давай еще че-нить!

Остальные лесорубы одобрительно загомонили. Рыска отвернулась, чтобы саврянин не увидел, как она сдавленно хихикает: лицо у Алька стало как у благородной дамы, которой домогаются десять простолюдинов, – и снизойти до них честь не позволяет, и деваться некуда, и, чего греха таить, лестно.

– Может, ты «Козу и медведя» знаешь? – с надеждой спросил возница.

Саврянин промолчал, но из-под его пальцев потекла бойкая незатейливая мелодия. Пели хором, прихлопывая и притопывая, даже у Рыски заново голос прорезался. Потом кто-то заказал «жалостливую, для души», потом, чтобы развеяться, завели частушки – сначала похабные, потом очень похабные, но все равно жутко смешные. Девушке даже на лучинку показалось, что она снова на хуторе, засиделась допоздна с батраками.

Наконец вожак спохватился, глянул на звезды и велел всем ложиться, напоследок щедро позволив сказочникам:

– Можете запасные покрывала взять, на возу лежат. И это… кулеш доешьте. Мы утром свежего сварим.

– Спасибо, дяденька! – Рыска была сыта, но мучилась угрызениями совести: Альк, как и говорил, есть из ее миски не стал, да и лесорубы тогда смотрели косо. Может, сейчас согласится? Девушка сняла котел с перекладины и поставила у ног Алька. Кулеша осталось немного, больше на стенках, чем на дне, но одному человеку должно хватить.

Саврянин отложил гитару, потянулся и с брезгливой гримасой, будто оказывая одолжение, взял протянутую Рыской ложку. Лесорубы один за другим засыпали, и над поляной зазвучал новый, куда менее мелодичный хор. Жар тоже подремывал сидя, но мужественно дожидался подружку.

Девушка выбрала и подбросила в костер несколько сучьев потолще, чтоб надолго хватило. Присыпала сверху мелкими, сразу занявшимися и ярко осветившими лица веточками.

– Альк, а откуда ты так хорошо знаешь наши песни?

– Какие это – ваши? – Саврянин отколупнул кусок уже остывшего и загустевшего варева.

– Ну про козу? И про время, которое заканчивается? – Рыска внезапно вспомнила, где впервые ее услышала. – Которую ты в зайцеградской кормильне пел?