Путница - Громыко Ольга Николаевна - Страница 37

– Тогда какого рожна тебе не хватало? – с неожиданной злостью перебила Рыска. – Все у тебя было: родители, братья, сестра, родовой замок…

– Коровы, – ехидно добавил Альк.

– Да, коровы! – с вызовом повторила девушка. – Тебе было где жить, было что есть, тебя любили, и ты мог не беспокоиться о будущем. А тебя понесло в эти паршивые путники, где до выпуска доживает только один из десяти учеников!

– Потому что я не тупой весчанин, который только и думает, как бы набить брюхо, – распалился и Альк. – Мне хотелось не просто жить, а чувствовать, что моя жизнь важна для мира, что я способен его изменить!

– Зачем?

– А тебя все в нем устраивает?

– Нет, но напортачить, что-то меняя, куда вероятнее!

– По-твоему, лучше вообще ничего не делать?

– Надо менять себя, а не мир!

– Да-да-да, смирение, терпение и повиновение! – издевательски расхохотался Альк. – Пахать землю, доить коров, платить налоги, умереть в тридцать лет от пятнадцатых родов… Тсарь на таких, как ты, молиться должен!

– А что вы без таких, как мы, есть будете, а? – дрожащим от обиды голосом упрекнула Рыска.

– То есть смысл твоей жизни – прокормить десяток-другой бездельников? А твоей, – саврянин развернулся к Жару, – их обворовать? Замечательно! Этот мир действительно идеален!

– Все, с меня хватит! – вспылил вор, осаживая корову и разворачивая ее поперек дороги, вынуждая остальных остановиться. – Определись наконец, кто ты – крыса, которой нужна наша помощь, или благородный господинчик, самодурствующий перед слугами!

Альк покосился на Рыску, но та уставилась на коровью холку и молчала.

– Вы чего – обиделись, что ли? – с искренним удивлением уточнил саврянин.

– Представь себе – да! Сколько ж можно?! Ведешь себя так, словно мы какие-то ничтожества, с которыми ты якшаешься только от большой нужды.

– А что – неправда? – надменно вскинул бровь Альк.

– Ну ты и скоти-и-ина, – чуть ли не с восхищением протянул Жар: таких высот хамства и черной неблагодарности он себе даже представить не мог. – А в глаз?

– А в челюсть, в пах, в живот и добить ножом под ложечку?

Коровы съехались вплотную, мужчины одинаково хищно подались навстречу и набычились. Рыска, перепугавшись, что они перейдут от слов к делу, заставила Милку вклиниться между спорщиками и развернулась к Альку, заслоняя друга:

– Знаешь, иди-ка ты менять мир куда-нибудь в другое место! И в другой компании!

– Я обещал вам заплатить, – напомнил саврянин, но в его голосе впервые просквозила неуверенность. – Хоть вы, идиоты, и потеряли расписку, но нашего уговора это не отменяет.

– И что? Ты нас нанял, а не купил! Это мы тебе услугу оказали, согласившись ехать Саший знает куда!

– Вы бы и так Саший знает куда ехали.

– Почему?

– А ты спроси у нашего воришки, – Альк повернулся и в упор, с недоброй ухмылкой, уставился на Жара, – зачем он убил тсарского гонца?

В ринтарском замке даже солнечным летним полднем было холодно, сумрачно и сыро. А в пасмурный день и подавно. Крепости красота и удобство ни к чему, была б прочной и неприступной. Сколько армий обломало об нее копья, сколько крови впитали ее камни…

Но жить здесь в мирное время – мучение. Особенно старику, чьи боевые раны, в отличие от прорех в стенах, бесследно не залатаешь.

Витор Суровый, великий и всемогущий тсарь ринтарский, медленно, припадая на ноющую левую ногу, шел по Залу славы – излишне звучное название для узкой длинной комнаты, больше смахивающей на коридор, который не смогли приспособить ни подо что другое. Всего по три узких окошка с каждой стороны, справа еще дающие свет, а слева выходящие во внутренний двор-колодец.

Ах вот он, чуть не прошел! Витор поднял подсвечник повыше.

Гобелену было уже сто двадцать девять лет. Бахрома поредела, краски выцвели, и мелкие детали слились, надписи над ними так и вовсе не прочитать. Издалека казалось, будто на гобелене выткан огромный гриб, проблескивающий золотой нитью. Сверху, как небо, – море с белыми стежками волн, слева сереет равнина с искусно вытканными фигурками кочевников (коричневый шелк оказался самым стойким), тогда еще не объединенных в Малую и Большую Степи, справа пестрые лоскуты мелких тсарств с врезками гор.

Витор завороженно, едва касаясь ткани, провел ладонью по «грибу». Шелк был гладким и холодным, золото искрило в отблесках свечей. Савринтарское тсарство, возникшее с браком Мираны Полуденницы и Тешека Криволицего (по другим источникам – Криворылого, что ничуть не помешало их пламенной любви) и просуществовавшее почти двести лет. Самое крупное и могучее на континенте. Ни разу не воевавшее – своих земель хватало, а соседи лезть боялись.

От гобелена пахло древностью и крысами. Никак их не извести, хотя отравленные приманки лежат по всем углам, половина дворцовых кошек уже передохла. И моль вон летает… Тсарь, забывшись, попытался прихлопнуть ее ладонями, чуть не выронив канделябр. Эх, старость не радость, раньше бы и одной рукой изловил! Надо приказать мастерам подновить узор, пока реликвия окончательно не превратилась в тряпку. Такой гобелен тсарю дарят только раз в жизни, на коронацию – вот, мол, какое тсарство ты принял от предшественника, постарайся его сохранить и преумножить. А потомки уж будут сравнивать.

Витор перешел к следующему гобелену. Там гриба уже не было, только ножка. Шляпка утратила золотую искру, поблекла, отступила в тень. Правильно – Савринтарское тсарство закончилось на прадеде, Дмиланде Мудром. Хотя какой он, к Сашию, мудрый, если такое допустил? Наивный – это да! Не выбрал вовремя наследника, не назначил своей волей – мол, родная кровь, пусть сами после моей смерти разбираются. Как же. Даже две хозяйки на одной кухне не уживаются, а тут тсаревичи!

Некоторые летописи осторожно намекали: здоровья у Дмиланда еще на пятьдесят лет хватило бы, да родной крови невмоготу стало ждать. Лучше бы друг друга поубивали, сопляки. Такое тсарство прокрысить! Вначале-то оно вроде неплохо смотрелось: братние державы, внутренняя граница только на карте, от врагов вместе оборону держать будем. А потом разругались по какой-то ерунде – не то из-за бабы, не то из-за пограничной вески, не то просто по пьяни – и отделились окончательно. Сторожевых вышек вдоль реки с обоих боков настроили, ввозную пошлину с купцов брать стали, вспомнили о «национальных традициях», подняв из праха полузабытые обычаи и языки предков – «моя твоя не понимай!». Один брат себе в жены ринтарку взял, другой саврянку. Та, не прошло и года, дорогого супруга схоронила и нового себе нашла, белокосого. Их сыночек на троне и закрепился. Братец покойного, хоть и в ссоре с ним был, обиделся и пошел Саврию воевать. С первого раза не получилось. Со второго тоже. Потом уже саврянам что-то не понравилось, и пошло-поехало!

Витор дошел до конца ряда, остановившись перед последним гобеленом. Тут все как положено, слева обе Степи, справа четыре крупных, но, к счастью, враждующих тсарства. А то могли бы объединиться и двинуть войска на запад, зажав Ринтар в клещи между собой и Саврией. И ведь договорятся в конце концов и двинут!

Нельзя этого допустить. Саму мысль отшибить надо.

Одна из свечей потухла, пустив крысиный хвостик едкого чада. Заново ее зажигать тсарь не стал – все, что надо, уже увидел, а чтобы дойти до двери, хватит и света из окон. Витор задумчиво дунул на оставшуюся свечу, с удовольствием вдохнул усилившийся запах горелого.

Три года назад саврянский тсарь скончался, чтоб ему никогда Дома не достичь. Корону приняла тсарица Нарида, женщина неглупая и волевая, пользующаяся любовью народа, но – женщина. По донесениям шпионов, в фаворитах у нее нынче ходит главный воевода, однако особого влияния на нее не имеет. Большая часть налогов идет на развитие городов и ремесел, а не на вооружение. Сторожевые башни отстроены едва ли наполовину, некоторые крепости так и стоят заброшенными. От повторного замужества Нарида отказывается, тсарство собирается передать дочери и будущему зятю – которого тоже пока не видать, а неволить тсаревну мать не хочет.