Путница - Громыко Ольга Николаевна - Страница 92

92

– О Божиня, какой кошмар! – выдохнула Рыска, рискнув опустить руки только в конце длинной улицы. Криков уже не было слышно. На площади, скорей всего, тоже. – Разве можно так с живым человеком?! Это не люди, а звери какие-то!

Жар пожал плечами:

– Казнь как казнь. Бывает, и по полсотни частей пропишут. Только при мне даже до половины не дожил никто.

– Ты тоже на такое ходил смотреть?! Оно и в Ринтаре бывает?!

– Ну а чего? Все ходят… – Жар отчего-то почувствовал себя виноватым.

Рыска потрясла головой, пытаясь уложить в ней услышанное. На хуторе даже курицу старались зарубить с одного удара, а тут человека…

– Вернись, досмотри, – иронично предложил Альк вору.

– Да ну, – смущенно отмахнулся тот. – Время на такую ерунду тратить. Не в последний же раз… Эй, Рысь, ты чего?!

– Хорошо хоть к канаве отбежать успела, – вздохнул саврянин, останавливаясь.

* * *

С темнотой из сырых чащобных кустов снова полез кровожадный и «ядовитый» саврянский гнус. Жар, страдавший от него больше других, собрал охапку ромашки и бросил в костер, но от зелени повалил такой дымина, что все предпочли гнуса.

– Как там наша гитарка? – Пока ромашка догорала, вор сходил к корове, вернулся с камзольным свертком и развернул его у себя на коленях. – Во, а ты говорил – покорежится! Как новенькая, даже блестит.

– Но… это же другая гитара! – приглядевшись, опешила Рыска. Цыганская была посветлее и побольше, не от воды же съежилась!

– Саврянское гостеприимство выше всяческих похвал, – захихикал Жар, легонько похлопывая ладонью по корпусу гитары. Та отзывалась утробным гулом.

– Ты ее украл?!

– Упаси Хольга! Наоборот. Стоило мне отлучиться на четверть лучинки, как коровнюх добросердечно заменил испорченную вещь на новую. – Жар, самодовольно хихикая, поведал спутникам неизвестную доселе главу из жития святого Трачнила.

– Тащит все, что гвоздями не прибито, а что прибито – отковыряет и тоже тащит! – вздохнул Альк, забирая у вора гитару.

– А я тут при чем? Даже если мы попытаемся ее вернуть, хозяин сделает вид, что ничего не пропадало.

– А ты признайся, что пошутил про святого! – с упреком сказала Рыска.

– Тогда еще и побьют. – Саврянин ущипнул одну струну, другую. – А ничего. Получше той. – Альк взял простенький аккорд, потом сложный. – Расстроена только.

У девушки сладко защемило сердце. Она и раньше восхищалась менестрелями, но у Алька это получалось как-то… особенно. Он цеплял не мастерством, а вложенной в игру душой, будто оживляя ею струны. Вот за такой дар Рыска без колебаний отдала бы что угодно!

– Лучше б ты меня играть научил, чем мечом махать, – вырвалось у нее.

– Зачем?

– Ну… играла бы.

– Зачем?

– А ты зачем играешь? – обиделась Рыска.

– Баловство. – Настраивать гитару белокосый тем не менее не прекратил.

– Неправда! – с жаром возразила девушка. – У тебя так здорово получается… Спой что-нибудь, а?

– А что мне за это будет?

– Ну пожа-а-алуйста!

Альк усмехнулся, но согласился он или нет, Рыска узнала только через несколько щепок, когда саврянина наконец устроил звук каждой струны. Начал Альк непривычно – шепотом, речитативом, постепенно приплетая к нему музыку, усиливающуюся с каждым словом, как шквал:

Мы будем жить вечно,Сквозь бури и битвы,Сквозь зло и обидыШагая беспечно.Мы будем жить вечно,Бесстрашно и вольно,Хотя порой – больно…Хотя порой – лечь бы…Мы будем жить вечно,Где жить невозможно,Развяжем лишь ножны,Расправим лишь плечи.Мы будем жить вечноВ обманщицах-сказках,В балладах и краскахКартин безупречных.

Пик, безумный по скорости и накалу проигрыш – и снова медленно, тихо, как заговор… или молитва:

Пусть стелет лёд вечер,Пусть дышат тьмой двери,Но в смерть мы не веримИ будем жить вечно…

– Тот мужик на щите тоже, наверное, не верил, – ехидно сказал Жар. Песня ему понравилась, не понравилось, как Рыска на певца смотрит. Задурит голову девчонке!

Как вор и рассчитывал, настроение у подруги разом упало, и в ушах у нее эхом зазвучала совсем иная «музыка».

– А он правда был шпионом? – притихшим голосом спросила Рыска у саврянина.

Тот продолжал задумчиво перебирать струны, плавно переходя от одного мотива к другому. Гитара словно радовалась проворным пальцам, как застоявшийся в весковом коровнике скакун – опытному наезднику.

– Возможно. Представь себе, на эшафот иногда попадают и виновные.

– Да, но… – Рыске подумалось, что такое правосудие еще хуже того, что Альк сделал с разбойниками. Те, по крайней мере, недолго мучились. – Почему нельзя было просто его повесить? Там же женщины были, дети… И все смотрели как на представление! С таким… одобрением. – Девушка содрогнулась. Пожалуй, лицо той горожанки напугало ее больше всего.

– Люди – занятные существа. – Альк ладонью остановил трепещущие струны и положил гитару на колени. – Они твердо уверены, что зло можно уничтожить, посадив на кол или медленно изжарив на костре. Что оно раскается и исправится, сгнив в вонючей темнице, повисев на дыбе, постояв у позорного столба, лишившись друга или любимой, потеряв смысл существования вместе со зрением, состоянием или честью. И когда оно, втоптанное в грязь, захлебнется собственной кровью, изойдет хрипом, пытаясь дотянуться до торчащего из спины ножа, добро восторжествует.

– А что тогда со злом делать – по головке гладить? – сердито бросил Жар. Не то чтобы он любил публичные казни, но как не пойти с дружками, хорохорясь, а то и ставки делая, сколько жертва продержится? Особенно если это какой-нибудь душегуб или совратитель, их-то точно не жалко. Осадок, правда, все равно гадкий оставался, приходилось варенухой смывать. Один раз даже приснилось, будто самого на колесе растянули, проснулся в холодном поту.

– Можно предложить ему денег, – иронично посоветовал Альк. – Перевоспитать, так сказать, материально.

– А если не возьмет?

– Значит, мало предложили.

– А может, это высокодуховное зло? – вкрадчиво предположил Жар. – С твердыми моральными принципами?

– В таком случае нам самим не грех ему продаться. Ведь добро… – Альк вслушался в звук третьей струны, поморщился и чуть-чуть, буквально на волос, подкрутил колок. – Добро как раз может раскаяться. И тогда даже зло в ужасе уступит ему дорогу.