Путница - Громыко Ольга Николаевна - Страница 95

«Тряпка!» – презрительно подумал про себя побирушка, вслух же понимающе, вроде как и одобрительно поцокал языком. Хуже нет, чем к бабской юбке прилипнуть, не говоря уж о спиногрызах! Покуда стакана воды от них дождешься, тыщу бочек перетаскать придется. Да и жена у него, наверное, страшная и злющая – кто ж еще за старого одноглазого разбойника пойдет?

Придавленная доводами зависть переродилась в глухую досаду, и разговор не клеился. К тому же вспоминать прошлое Одноглазый не желал, упорно переводил тему, а его настоящее бродягу не интересовало – как в луже после морского простора барахтаться!

Карета ехала быстро. К обеду были в Макополе, на ночь остановились в какой-то веске. Одноглазый, похоже, рассчитывал, что в городе они уже расстанутся, – однако нищий увязался за ним и в кормильню (а дорожное братство надо уважать, кто нынче на подъеме, тот и платит!), и обратно к карете. Прогонять же стыдно было.

Но в веске, когда пришло время проситься на постой к знакомой бабке, а попутчик все не отлипал, терпение возницы лопнуло.

– Ты, это, дальше уже сам, – смущенно покряхтывая, сказал он, становясь поперек порога. – И рад бы попотчевать, да нечем: свои развел, только семейные в кошеле остались. Жена заругает.

– Получше приласкаешь – простит! – хохотнул бродяга, ободряюще хлопая Одноглазого по плечу.

Но уставившийся под ноги приятель упрямо замотал головой:

– Не, никак. Мы поросенка на откорм берем, сторговали уже. Надо зимой хоть сальца детишкам на хлеб положить, а то прошлую еле пережили…

– Ничего, других настрогаете! Невелик труд, – беззаботно возразил побирушка и внезапно ощутил – между ними будто крыса прошмыгнула.

– Ты, это… бывай, – уже не виновато, а будто даже с оттенком неприязни буркнул возница и скрылся за дверью, захлопнув ее перед носом «друга».

Бродяга озадаченно поскреб голову, пытаясь если не выловить, так хоть раздавить назойливую вошь. Эх, портят бабы нашего брата! Какой человечище был: как выйдет на дорогу, как гаркнет: «Кошелек или жизнь!», так у купчишек эта жизнь от страху сама выпорхнуть норовит. А тут – «поросенок, детишки»… Тьфу.

Веска уже спала, окна светились только в паре избушек, таких приземистых и обветшалых, что нищему стучаться нет смысла: как бы хозяева подаяния не попросили. Даже в молельне почему-то темно было. Проще всего съесть припрятанную в суме краюху и заночевать в стогу, но побирушка уже настроился на пиво-колбаску и мягкую постель, а тут такая невезуха!

– Вот жадоба! – костерил он бывшего друга, спотыкаясь на темной, колдобистой улице. Кобели за плетнями заходились яростным лаем, одна мелкая собачонка даже выскочила из подворотни, но огребла палкой поперек хребта. – Ладно, схожу на хутора, там народ побогаче, пощедрее. И не спит еще – вон огоньки мерцают.

Ночлег устроили на лесной поляне. Хотели на опушке, но оттуда, пока не стемнело, еще был виден замок – будто памятник на жальнике. Пришлось зайти поглубже. Оно и к лучшему оказалось: деревья сдерживали ветер, а на поваленном стволе у дороги Рыска обнаружила и наломала целый букет грибов-шатунов. Длинные ножки уже зачерствели, как прутики, и стали несъедобными, зато за них очень удобно держаться, обжаривая шляпки на костре: когда растрескаются и свернутся лепестками, готовы. Но это так, баловство. Все равно похлебку варить надо.

– Пока девочки переплетают косички, схожу-ка я за водой. – Жар за ручку притянул к себе котелок и встал.

Альк и Рыска дивно смотрелись рядом: с одинаково склоненными к плечам головами, сосредоточенно разбирающие на пряди длинные волосы, белые и черные. Саврянин на миг оторвал от косы руку и показал вору неприличный знак.

– Слыхал, как у нас в Ринтаре девки приговаривают, чтоб волос гуще был? – не унимался Жар, передохнув, перекусив грибочком и расшалившись. – «Расти, коса, – будет за что мужу тягать!»

– Никогда я такого не приговаривала! – обиделась вместо Алька Рыска. Отчим в свое время столько натягал девочку за косы, что муж за такое обращение живо огреб бы сковородкой по темечку! Рыска вообще не любила, когда к ее волосам прикасался кто-то другой, разве что… но тогда, видно, она была так напугана грядущими выступлением и балом, что на недовольство сил не оставалось.

– У нас другое присловье есть. – Саврянин выпустил готовую косу и наклонил голову к другому плечу. – «Косы обрезал – и ум с ними».

– Да у меня их и не было никогда! – подбоченился вор.

– Так и ума-то тоже. – Альк вздрогнул и чуть отодвинулся от костра. Над полянкой шныряла большая летучая мышь – сначала высоко, потом, осмелев, над самым огнем, хватая привлеченных им мошек.

– О, закуска сама прилетела! – Жар, дурачась, подпрыгнул и попытался сбить ее котелком. Разумеется, безуспешно.

– Ты что, рехнулся?! – неожиданно свирепо для такого мелкого проступка рыкнул на него Альк, привскакивая. – Это же плевун!

– Твой родич?

– Он ядовитый, дурак! И харкает подальше тебя. Если слюна в ранку попадет, рука на несколько лучин отнимется. В глаза – ослепнешь.

– Да нет у меня вроде ранок. – Вор заморгал и на всякий случай одернул рукава.

– Если попробуешь схватить плевуна – будут. – Саврянин, успокоившись, сел на место.

– Их и у Рыбки много было, – вспомнила Рыска, протягивая ноги к костру – вечерок выдался зябковатый. Или они в Саврии все такие? – Я сначала даже подумала – птицы, целая стая над деревьями шла.

– Наверное, на ночную охоту летели. Напротив Хольгиного Пупа какие-то пещеры есть. – Альк снова занялся косой.

Плевун, не обидевшись на нерадушный прием, тоже вернулся, но смущенный Жар теперь старался держаться от него подальше.

– И что тут у вас еще такого-эдакого водится?

– Ничего особенного. Обычные волки, медведи и кабаны. Иди, не бойся.

Вор уже пожалел, что вызвался, но праздновать труса не стал: пошел, размахивая котелком и фальшиво насвистывая для храбрости.

Батраки так сдружились с лесорубами, что уже четвертую ночь коротали у одного костра, делясь припасами, байками и свежими новостями, привозимыми из Йожыга взамен бревен.

Колай, трепло дурное, рассказал лесорубам о жеребьевке, и они теперь подтрунивали над «Викием»:

– Так ты у нас, оказывается, знатный хуторчанин? Коров не по головам, а по стадам считаешь?

– Отвяжитесь, – досадливо огрызался Цыка, помешивая сытную, но надоевшую похлебку. – Достали уже.

– А жена, наверное, дома курочку в печке тушит… с блинцами… – продолжал дразниться самый молодой из лесорубов.

– Да отцепитесь вы! – Цыку и без того все сильнее грызла тоска по дому, по жене, по будущему ребенку. Сбегать бы хоть на денек, проведать… – Своих небось вообще по году не видите.

– Так у нас работа такая – девки сразу знали, за кого шли!

– Ну и моя привыкнет.

– И то верно – бабы, они такие, привыкучие! – притворно согласился лесоруб. – Вернешься домой, а она тебя уже с ребеночком встречает. А то и с двумя.

Не успел батрак заносчиво возразить, что двойне он вдвое рад будет, как зубоскал добавил:

– Один в пеленках, другой за подол цепляется.

Цыка упустил ложку:

– Да я тебе щас… – Батрак начал с угрозой подниматься. Лесоруб тоже не струсил, сжал кулаки.

– Но-но! – вмешался Леваш, вклиниваясь между забияками. – Лай лаем, а грызни нам тут не надо! Было бы из-за чего…

Парни нехотя расступились, разгородились костром и замолчали.

– Завтра последний день в Йожыг возим, – сообщил Мих, вернувшись от знаменного. – Две-три ходки, и все.

– А потом чего?

– А потом сказали просто на берегу складывать, напротив Хольгиного Пупа. И камни туда же.

– Зачем?

– Видать, еще одну сторожевую башню строить будем, – предположил Мих. – Рыбка-то возле острова все мельчает и мельчает, скоро савряне к нам пешком ходить начнут.

Цыка вздохнул. Башню! Эдак точно: вернется домой – а там уже не сын, а внуки… Чтоб ему хоть икалось, этому Сурку!