Орел расправляет крылья - Злотников Роман Валерьевич - Страница 40

В дверь кабинета тихо стукнули, и в проем просунулась голова Аникея.

– К вам сэр Бэкон, государь…

– Зови, – кивнул я, вставая из-за стола и потягиваясь. Эк спину прихватило…

– Ваше величество. – Ректор университета поприветствовал меня легким поклоном.

– Заходите, Фрэнсис, – радушно улыбнулся я. – Не желаете ли взвару зверобоя? А то я немного засиделся, даже спину прихватило, и как раз думал отвлечься.

– Кто я такой, чтобы оспаривать желание самого царя? – шутливо вскинув руки, отозвался Бэкон.

– Вот вы-то как раз частенько и оспариваете, – парировал я его шутливый выпад.

– Но исключительно по делу, кое именно ваше величество и возложило на мои плечи, – делано возмутился он.

Я рассмеялся.

– Да, с этим не поспоришь. – Я повернул голову и, повысив голос, крикнул Аникею: – Зверобойного взвару неси! – А затем снова развернулся к ректору университета. – Что же привело вас ко мне на этот раз, Фрэнсис?

– Увы, как обычно, дела моего университета.

Я вскинул руки в деланом испуге:

– Неужто опять собираетесь просить денег?

Бэкон рассмеялся.

– Не только, ваше величество, но и денег тоже. Несомненно. К тому же вы мне задолжали, сир. Вы обещали оснастить университетскую типографию шестью печатными станками, мы же пока имеем лишь два. И я намерен свирепо потребовать как можно более скорого возвращения долга, – приняв горделивую позу, заявил Бэкон.

А я смотрел на него с легкой грустью. За последнее время я буквально подсел на беседы с ним. Сэр Фрэнсис Бэкон действительно был гением. Но отнюдь не «своего времени». Он был просто гением. Любых времен. После бесед с ним я даже начал испытывать ощущение, что люди с течением времени сильно поглупели. И уж точно понял, что вся наша бытовая кичливость достижениями науки начала двадцать первого века не имеет под собой никаких оснований. Да, Бэкону не хватало того, что я для себя назвал «примитивной арифметикой», то есть неких элементарных знаний, усвоенных нами даже не столько в школе или институте, в которых многие из моих современников учились не так чтобы очень хорошо, а скорее из всего массива обрушивающейся на нас разными путями информации. А таковых путей было немерено. Просто навскидку – печать, телевидение, книги (ну для тех, кто их читает), радио, нравоучения родителей и обсуждения с друзьями, чаты, блоги и просто примитивное рытье в Интернете, да мало ли… Но зато он умел мыслить цельно. Так, как люди двадцать первого века совершенно не умели. Он жил в некоем неразделенном мире, в котором все было взаимосвязанно – от маршрута миграции журавлей до глубины залегания руд в Уральских горах и численности студентов в Московском университете. И он умел видеть именно такие взаимосвязи. А не просто курс голубых фишек на РТС или стоимости нефтяных фьючерсов на Нью-йоркской и Лондонской биржах. Такие примитивные взаимосвязи его не слишком интересовали, но я теперь был уверен, что если бы он действительно заинтересовался подобными вещами, то всякие там финансовые гуру типа Джорджа Сороса или Уильяма Баффета очень быстро отошли бы нервно курить в сторонку… Возможно даже, люди информационного общества совершенно утратили способность мыслить так. И это означало, что никаких гениев у нас нет и быть просто не может. Что для человечества очень печально. И ему остается только надеяться на то, что когда-нибудь появится некий могучий искусственный интеллект, который вновь обретет способность существовать в цельном мире. Однако, если сие случится, это будет означать, что человек окажется по отношению к этому интеллекту в глубоко подчиненном положении. Что ж, мы сами делаем с собой то, за что потом и отвечаем полной мерой…

Так вот, я буквально пристрастился к беседам с Бэконом. Мы с ним часто сиживали вечерком у меня в палатах за чашечкой-другой кофе. Я все время своего царствования придерживался политики, кою в оставленном мной времени называют «поддержкой отечественного производителя», но от кофе отказаться не смог. Однако употреблял его строго в собственных покоях, по вечерам и непублично. И в крайне ограниченном кругу людей. Но Бэкон в нем обосновался очень прочно. Иногда мы беседовали вдвоем, чаще втроем, с Машкой, которая тихонько сидела в уголке и то вязала, то плела кружева. В Подсосенском монастыре она пристрастилась к мелкому женскому рукоделию… А иногда и более расширенным составом, с Митрофаном, Мишкой Скопиным-Шуйским, Акимом и другими моими людьми из ближнего круга. И я жутко любил такие вот вечера… Но в последнее время Бэкон сильно сдал. И это было заметно.

– Что, мой друг, – усмехнулся ректор (мы уже давно в интимной, так сказать, обстановке обращались друг к другу именно так), когда Аникей принес чай с калачами, – изучаете приметы времени на моем лице?

Я слегка смутился.

– Ну… не совсем, мой друг. Скорее, стараюсь насладиться каждой минутой нашего общения.

– Да, это разумно, потому что оно продлится не так уж и долго, – вздохнул Фрэнсис, аккуратно наливая себе взвар зверобоя в фарфоровую чашку производства моей новой фарфоровой мануфактуры.

Посольство Мстиславского возвернулось уже два года назад. Поэтому новые мануфактуры по производству фарфора, бумаги и иных товаров, мастеров по коим удалось сманить из Китая, уже вышли, так сказать, на проектную мощность. Причем та же фарфоровая сейчас практически на сто процентов работала на экспорт, так как я установил на ее продукцию просто чудовищные наценки. В Амстердаме, Лондоне и Париже мой фарфор продавался по цене в двадцать три раза выше себестоимости…

– Но ничего, будем утешаться тем, что оно все-таки было.

Я тряхнул головой, отгоняя грусть.

– Да, это точно… Так сколько вы хотите у меня попросить?

Бэкон усмехнулся.

– И вы даже не спросите на что?

– Нет, – я рассмеялся, – избавьте меня от необходимости забивать себе голову еще и нуждами университета. Я уже нашел человека, на которого можно свалить все эти заботы, – вас, вот вы и крутитесь. А у меня и без того столько всего, чего без меня никто сделать не может…

– Черт возьми, – вскричал Бэкон, – где же вы были раньше?! Я всегда мечтал иметь сюзерена, который бы сразу и без разговоров оплачивал все мои идеи! Я чувствую себя обманутым. Оказывается, я всю жизнь занимался не тем и не там!

– Ничего, – вернул я «мяч» на его поле, – утешьтесь тем, что все-таки наконец-то сумели найти такого…

И мы рассмеялись уже оба. А потом ректор приступил-таки к обстоятельному изложению того, сколько ему нужно денег и для чего. И, несмотря на большие предстоящие расходы, большинство из изложенного меня радовало. Ибо в первую очередь деньги требовались на существенное увеличение штата преподавателей. Потому как общее число студентов росло довольно быстрыми темпами, и, судя по всему, года через три в этом мы догоним всех своих соседей – и Польшу, и Швецию. Правда, они имели куда более низкую, в разы, а шведы даже на порядок с лишним, численность населения. Так что суммарный образовательный ценз у них был намного выше. Но лиха беда начало…

– А как здоровье царицы? – поинтересовался сэр Френсис, когда мы покончили с обсуждениями.

– Неплохо, – отозвался я, расплываясь в улыбке, – тошнота совсем прошла. Токмо спина болит, да спать из-за живота не шибко удобно.

Бэкон усмехнулся.

– Ну ничего. Через это проходят все женщины… – Он слегка оживился. – А знаете, она должна быть сейчас очень счастлива. Ведь она так страдала…

– Страдала?! – Я вытаращил глаза. – От чего?

Тут уже удивился Бэкон:

– Как от чего? Да от того, что никак не могла забеременеть.

– То есть… как это… – Я ошарашенно сглотнул.

Это, значит, я четыре года после свадьбы аккуратно вычислял циклы именно для того, чтобы дать возможность моему чуду подрасти и окрепнуть, а она все это время молча страдала, ни разу не намекнув мне об этом ни словом, ни жестом. Вот ведь гадство, опять на автомате перенес в это время представления из моего покинутого будущего. Там ни одна из тех, с кем у меня завязались более-менее близкие отношения, совершенно не рвалась завести ребенка, предпочитая, как они это называли, «пожить для себя». Впрочем, возможно, поэтому я с ними всегда и расставался…