Орел расправляет крылья - Злотников Роман Валерьевич - Страница 72

9

– Ну что, Петро? Видно что?

– Нет, батько, темно… вода вокруг.

Кошевой атаман Андрий Перебийнос тяжело сгорбился. Но тут беглая волна ударила в борт лодьи, и та завалилась набок. Сидевший за рулевым веслом атаман тут же вцепился в руль и заорал:

– Навались, браты-казаки, навались!..

И казаки навалились. А куда было деваться? Шторм мотал их по этому чужому, холодному морю уже третий день. Застывшие руки уже еле ворочали ставшие почти неподъемными весла, глаза слипались, в желудках урчало, потому что то, что им удалось кинуть в брюхо за эти три дня, могло бы уместить на малой в ладонь тряпице. К тому же кончалась пресная вода. А берега все не было…

Какой черт занес их сюда, на самый край земли, за тысячи и тысячи верст от родимого Чигирина? Атаман вздохнул. Да кто ж знал, что оно так повернется-то?

В тот день, когда все началось, он стоял в казачьем круге и вместе со всеми ржал над царевым дьяком, прибывшим требовать от присягнувших царю казаков согласно принятому ими «Уложению о царевой казацкой службе» покинуть свои дома и любовно высаженные и лелеемые уже десятилетия сады и переселиться невесть куда – в пустые и необжитые степи, где испокон веку промышляли лишь казацкие ватаги и никогда не было постоянного людского жилья, кроме редких запорожских зимников…

– Остерегитесь, казаки, – вещал дьяк, – не гневите царя-батюшку. Не рушьте данного слова! Царь наш русский, православный, батюшка Федор свет Борисович, строг, но справедлив. Коли попросите от него вспомоществования на обустройство на новом месте или еще какой легкости, то может и встречь пойти. А вот отказу не потерпит. Ибо сам слову верен и от всех иных того же ждет!

– А не было уговору дома да хозяйство кидать! – заорал Пилип Жаворонок.

– Так! – подхватили казаки. – Добре! Не было такого уговору! Любо говоришь!

– Так как это не было? – изумился дьяк. – Вот же, гляди, что в «Уложении» написано…

– Да гнать его… – заорал кто-то, – да и вся недолга!

– Верно! Верно баешь!

Атаман перестал смеяться. Казаки заводились. И это вполне могло окончиться для царева дьяка шибко худо. Нет, королевских посланников казаки не раз гнали взашей, а то и пороли, но ныне они уже не под польским королем, а под московским царем. А это совсем другое дело. Так что лучше поберечься, а то как бы оно чего не вышло…

– Ты вот что, государев человек, давай-ка тикай потихоньку отсель, с круга, в полковую избу. От греха подальше. Сам видишь, казачки разошлись, можешь и плеткой по телесам схлопотать… – Атаман потянул дьяка за рукав.

Дьяк окинул его мрачным взглядом и, не сопротивляясь, двинулся за Перебийносом.

– Ох не дело вы затеяли, казачки, ох не дело… – вздохнув, покачал головой гость, когда они вошли в горницу и уселись за стол, на который хозяйка тут же принялась метать румяные пампушки.

– Ну ты сам посуди, государев человек, – ласково начал атаман, – ну как можно дома да хозяйство бросить? Никак на такое казачки не согласятся. А в остальном мы государю – верные слуги…

Дьяк досадливо сморщился. А Перебийнос продолжил:

– И опять же с Дону-то эвон вы никого не переселяете. Как жили казачки, так и живут.

– Так, да не так… Дон-то пока еще украина и есть. Да и то там из реестровых токмо тысячи три осталось. Остальные уже на Кубань и Терек перебрались. А кто уже и на Яик подался… К тому же те украины покамест тихие, османы там не шибко озоруют. А вот новые границы… э, да что там говорить! Одно то, что вы царского повеления не выполнили, все разговоры всякого смыслу лишает…

– Так вот ты и поясни царю-батюшке, что нельзя так с казаками-то… – снова начал атаман, но дьяк уже смотрел на него как-то… ну как на обреченного, что ли… И вот именно тогда у Перебийноса впервые как-то защемило на сердце.

Дьяк уехал. И без урону. Так что атаман понадеялся, что все обойдется. Но ровно через две недели атамана разбудил громкий барабанный бой…

– Зе… земля! Земля-аа!!!

Андрий Перебийнос встрепенулся и чуть приподнялся, пытаясь разглядеть, что же там такое углядел востроглазый Петро. Но сквозь штормовую муть ничего не было видно. Сидевшие на дне лодьи бабы, сбившиеся в огромную кучу, кое-как укрыв от летящих внутрь стылых брызг самых молодшеньких из детишек, при этом крике тут же зашевелились и закрутили головами.

– Где, Петро? – переспросил атаман.

– Да вон, батько, вон же… горы видны!

– Где? – Атаман поднялся во весь рост. Несколько мгновений он всматривался, щуря глаза и смаргивая висевшую в воздухе водяную пыль, а потом тоже увидел… – Точно! Братцы, а ну, навались!..

Их взяли тепленькими. Прямо в постелях. Только Роман Прокопенко, лихой казак, есаул, заперся в доме с шестью сыновьями и принялся палить из окон, не подпуская к дому царевых стрельцов. Но командовавший стрельцами полковник, потеряв троих ранеными, велел подкатить две пушки и дал по дому шесть залпов. После чего стрельцы вынесли из посеченной насквозь картечью саманной мазанки Прокопенко четырнадцать тел – самого Романа, шести его сыновей, его жены, дочери, невестки, двух внучек и обоих родителей. Бабы, увидев это зрелище, завыли, заголосили… Но больше никто оказывать сопротивление не решился.

Казаков вывели на площадь и усадили на землю. А через полчаса одиннадцать полковых кузнецов принялись споро заковывать казаков в железа. По одному. Еще через час драгунские разъезды пригнали на площадь две сотни казаков, живших на соседних хуторах.

Перебийнос смотрел на все происходящее мрачным взором, а когда на площади появилось начальство, улучил момент и встал перед проходившим мимо полковником:

– За что ж вы нас так, православные? Вместе ж с ворогом бились. Вместе поляка гоняли!

Полковник остановился, смерил атамана взглядом и… вздохнул.

– Не надо было вам бунтовать, казачки, ой не надо… Нешто не поняли, что уже в другом государстве живете? Царь-батюшка бунта дюже не любит. Он почитай два года всей земле русской противился, что вам на выручку идти хотела, токмо потому, что вы-де против своего законного государя бунтовать вздумали, а вы ужо против него… – И полковник махнул рукой.

Атаман сглотнул. Вот ведь попутал бес… защемило же у него тогда сердце. Не послушался предчувствия… да и не остановить тогда было казачков, ой не остановить. Привыкли они к вольнице…

– И что нынче с нами будет? – глухо спросил он.

– А что у нас с татями делают – в железа, да на рудники уральские.

Казаки, чутко прислушивающиеся к его разговору с полковником, зароптали, загомонили горячо. Но тот только взглядом повел, как стоявшие густыми шеренгами вокруг собранных на площади казаков стрельцы тут же взяли ружья на изготовку. И гомон утих. Полковник покачал головой и двинулся дальше. А на плечо атамана опустилась чья-то тяжелая рука. Перебийнос обернулся. Рядом с ним стоял капрал конвойной команды, которая отводила казаков к кузнецам. Атаман набычился и резким движением плеча скинул руку.

– Чего тебе? – грубо произнес он.

– Пойдем, казачок, к кузнецу, – довольно миролюбиво отозвался капрал. – Твоя очередь.

– Я атаман! – вскинулся Перебийнос. – Да как ты смеешь…

– Не то говоришь, – нахмурился капрал. – Можа, ты и был атаманом. То мне не ведомо. А ныне ты токмо бунтовщик против государя. И никто более. Так что добром иди. А не то прикладами погоним. Да и закуем в большие железа, а не в легкие. Понятно?

Атаман сдержал характер и опустил голову. Обидно капрал говорит, но… верно. Не поспоришь.

– Ну так идешь или стрельцов звать?

Перебийнос тяжко вздохнул и, медленно переставляя будто налившиеся свинцом ноги, двинулся за капралом. А что он мог сделать?..

Лодью вынесло на берег небольшой бухточки, к счастью казаков, оказавшийся в этом месте отлогим. Казаки тяжело выпрыгивали из лодьи и хватались за борта, стараясь оттащить громоздкое судно подальше от линии прибоя. Атаман выпрыгнул одним из первых, ухнув в воду по пояс и едва не опрокинувшись от обратной волны, схлынувшей с берега.