Взять живым! - Карпов Владимир Васильевич - Страница 113

– Комбата не видели?

– Они туда, в лесочек пошли, – сказал солдат.

– Кто «они»? С кем он был?

– Они одни, – удивился солдат: как это, мол, не понимать уважительного отношения.

Обежав самые глухие аллеи парка, Ромашкин вышел к пруду и остолбенел: на берегу с удочкой в руках сидел Куржаков! Он был спокоен, задумчив, на зеленых погонах уже блестели подполковничьи звезды.

– О, явился не запылился! – сказал Григорий. – Ты чего здесь?

– Тебя ищу.

– Зачем?

– Поздравить с подполковником.

Ромашкин смотрел на Куржакова и не понимал, почему он не рад?

А Куржаков, глядя в воду, сказал:

– Вот кончилась война. Добыл я победу. Оправдался перед народом за свой драп в сорок первом. – Григорий прищурил глаз, кольнул Ромашкина хищным взглядом: – Помнишь, как ты назвал меня в вагоне?

Василий смутился, он давно осудил себя за глупое поведение.

– Желторотый был, не понимал ничего.

– Ляпнул бы я тебе тогда пулю в лоб – не пировал бы ты сейчас в Берлине. Ну ладно. Так вот – конец войне, ты к маме поедешь, другие к женам, к старикам. А я куда? Один как перст. Не хотел я дожить до конца войны, искал смерти – ты знаешь. Но костлявая подшутила надо мной. Смерть – лакомка, счастливых выбирает. Таких, как я, обходит, горькие мы. И люди тоже не любях несчастных, держатся подальше от них. Вот я и ушел. Не хотел вам настроение портить на празднике.

– Вон что, а мы-то думали…

– Что думали?

– Да как в песне про Стеньку Разина поется: «Нас на бабу променял», – попытался Ромашкин сгладить шуткой неприятный разговор.

– Ну, это ты врешь. Не могли обо мне так подумать. Баб за мной никогда не водилось.

– Была война, теперь никто не осудит. Чем не жених? Молодой, красивый, весь в орденах. У Куржакова задрожали ноздри.

– Я тебя при первой встрече морду набил. Давай не будем этим же кончать наше знакомство.

– Не хотел тебя обижать.

– В сорок первом фашистский танк раздавил мою жену и сынишку Леньку. Дивизия недалеко от границы стояла.

Взгляд Куржакова при этих словах остановился, Григорий глядел, ничего не видя.

– Прости, Гриша, я же не знал. Ты никогда об этом не рассказывал.

– Да, были у меня с фашистами свои счеты. Думал, доберусь до Германии, за Нюру – сотню фрау, за Леньку – сотню киндеров пристрелю. А вот пришел – рука не поднялась. Из батальонной кухни солдатскими харчами их подкармливаю. Как ты думаешь – увидели бы это Нюра и Леня, что бы они сказали?

– Они бы тебя поняли.

– А почему этого не понимали те гады, которые давили танками?

– Вот кончилась война, теперь мы их об этом спросим.

– Спросить-то спросим. Только мертвые из земли не встанут. А у меня все с ними, там, по ту сторону войны.

Ромашкин попытался отвлечь Куржакова от тяжких мыслей.

– Нельзя так, Гриша, живой должен думать и о живых.

Куржаков вздохнул:

– Все ты правильно говоришь, тебе надо бы политработником быть. Что-то от Гарбуза к тебе перешло. Помнишь Андрея Даниловича? Любил он тебя!

– Он всех любил.

– Ох, мне чертей давал! Умел стружку снимать! Культурно, вежливо, но так полирует, аж до костей продирает! Меня тоже любил. Справедливый мужик был. Настоящий большевик. Вот я сидел тут, рыбу ловил, размышлял, что бы мне сейчас сказал Андрей Данилович?.. «Многое тебе прощали, комбат, на войну списывали. Теперь не простят. В мирной жизни все по-другому будет, по правилам, по законам. Если пить не бросишь, поснимают с тебя ордена и звания». – Куржаков посмотрел на Ромашкина, глаза его были полны своих дум. Очнувшись от этих дум, Григорий объяснил: – Нельзя мне пить. Все, завязываю! Вот поэтому и ушел с праздника. Ты же знаешь, какой я, когда поддам.

Куржаков стремился переменить разговор, прищурив глаз, спросил Василия с иронией:

– Ну, а ты навоевался? Помнишь, каким петушком на фронт ехал?

– Помню. Ты уж за все, ради победы, прости.

– Ладно, свои люди, сочтемся. Да и воевал ты хорошо, не за что на тебя обижаться. Откровенно говоря, не думал, что живой останешься. В общем, все нормально, все на своих местах. Ты капитан, я подполковник, так и должно быть. – Куржаков засмеялся. – Скажи командиру – все, мол, в порядке.

– Нет, Гриша, пойдем вместе, там нас ждут.

– Так не пью же я!..

– Вот и хорошо, другим пример покажешь.

– Ну и дошлый ты, Ромашкин! Идем.

Василий шел, едва успевая за Григорием. Это был прежний стремительный Куржаков – комбат-вперед, который в наступлении всегда находился на острие клина, вбитого в оборону врага.

Из Москвы поступил приказ: каждый фронт должен сформировать сводный полк для участия в Параде Победы. В этот полк надлежало включить наиболее отличившихся в боях офицеров, сержантов и солдат.

Когда в штабе 3-го Белорусского фронта распределили, из какого расчета должны выделять войска представителей, получилось всего по два-три человека от полка. Трудная задача встала перед командирами и политработниками – кого выбрать, у каждого второго целая шеренга наград на груди.

В полку Караваева это затруднение тоже преодолели не сразу. Хотелось дать представителя хотя бы от каждого батальона, но их три, а выделять приказано всего двоих. Полковник предложил послать Героя Советского Союза младшего лейтенанта Пряхина и прославленного командира батальона подполковника Куржакова. Но замполит Линтварев сказал:

– Пряхин достоин. А вот Куржаков может подвести и полк и фронт…

– Бросил он пить, – напомнил Караваев.

– Послезавтра три дня будет, – пошутил Линтварев. У него наладились служебные отношения с Караваевым, довоевали они без стычек между собой, но душевного контакта, дружбы все же не получилось.

– Кого же тогда? – припоминал командир полка, согласившись с Линтваревым.

У Колокольцева, который присутствовал при этом разговоре, было свое мнение, но он не спешил его высказывать, дал возможность поспорить командиру и замполиту, а когда они умолкли, спокойно предложил:

– Давайте пошлем Пряхина и Ромашкина. Наш разведчик – храбрый, хорошо воспитанный офицер. В полку его уважают.

– Тоже не безупречен, разговорчики может завести, – размышляя, сказал Линтварев. – Все это, конечно, в прошлом. Я с ним еще побеседую. Мне кажется, он подходящий кандидат.

Так Василий в начале июня очутился в Москве. Сводный полк 1-го Белорусского фронта разместили в старых казармах. Крепкие трех-четырехэтажные здания старинной кирпичной кладки с множеством приземистых служебных домов, пристроенных в разное время: склады, столовые, мастерские – все это было отдано участникам парада.

Даже на отдыхе, после большой войны, когда, казалось, можно было расслабиться, позволить себе некоторую вольность, сводный полк с первых минут зажил четкой, размеренной жизнью. Все были распределены по взводам, ротам, батальонам. Командиры в любую минуту могли поднять подразделение, знали, где находится каждый из подчиненных. Уходить из расположения разрешалось лишь с ведома старших. Очень своеобразные были эти подразделения – майоры, капитаны, рядовые стояли в общем строю – все были равные победители.

В общежитии круглосуточно дежурил наряд из самих же участников парада. Дежурили только рядовые, сержанты и младшие офицеры. От этих обязанностей был освобожден старший командный состав. У ворот в проходной несли службу солдаты, они были связаны телефонами со всеми помещениями.

К фронтовикам приходили друзья, знакомые, родственники, по цепочке внутренней службы от проходной летел вызов и быстро находил того, к кому пришли гости. К Ромашкину никто не приходил. В первый же день написал матери в письме: «Приезжай, где-нибудь устрою тебя на жилье, посмотришь Москву, целый месяц побудем вместе».

Ежедневно сводный полк занимался тренировками, подготовкой к параду.

А вечерами, после строевых занятий, участников парада приглашали на встречи с рабочими, студентами, школьниками.

Однажды Ромашкина и Пряхина попросили выступить в школе. Ученики, одетые в белые рубашки с красными галстуками, встретили гостей во дворе. Преподнесли букеты, окружили шумной гурьбой и повели в зал.