Камбрия — навсегда! - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 15

Видимо, был прав — но сида занималась очисткой про́клятой земли всерьёз. Ивор посоветовался со своим малым Советом. Решили: не мешать и не накликать себе на голову дурную работу. Немайн лучше знать, что делать с холмом брата. А с холмом творилось страшное. Из него долго носили землю. Таскали внутрь уголь. Потом из холма повалил дым, больше всего напоминающий дым от горящего торфяника. Затем дымить начали уже скалы на вершине холма. Но вот, наконец, волхования закончились и началась обычная работа — землю копать, деревья валить… Строиться. Хотя и странно.

Для пущей безопасности заселили перво-наперво старый лагерь, оставшийся от осады. Начали обустраиваться. Строили не правильные дома, и не старинные, а приземистые сооружения с высокой крышей, почти как длинные дома саксов. Только ещё стены зачем-то землёй присыпали. По слову норманна, корабельного плотника Эгиля — мол, так теплее. Харальд немедленно подтвердил, сида кивнула…

Вообще, Эгиль на стройке быстро оказался главным. Кроме Немайн, конечно, но она — вне счёта. На хранительнице висели подвоз, и планы, и новенькое показать, и три дня в неделю на державные дела. А плотницкой работы оказалось больше, чем рук, и соображения было нужно много. Тут норманн и выдвинулся — сперва как мастер, а там и как мирный вождь. Перво-наперво опыт норманна понадобился на новой машине, что перекрыла реку для враждебных кораблей. Это был уже не простенький мангонель — а хороший, правильный требюше. Впрочем, Эгиль этого слова не знал. Для него это была вторая машина Немхэйн. И только.

Отличия были в основном в грузе-противовесе. Неподвижный ящик с землёй — так было раньше. А стал ящик, способный ворочаться.

— Зачем? — спрашивал Эгиль.

— Так лучше… — и богиня принималась чертить на земле посохом свои магические картины. Из которых стало понятнее, что Немхэйн хочет сделать, и что получится — а получалось, что камни будут лететь точнее, машина же прослужит дольше — но никак не отчего. Впрочем, не его дело обсуждать богиню. Его — делать то, что хитрейшая и проказливейшая придумает. Право, не возись она столько с водой — решил бы, что перед ним родственница Локи. Так она ещё и лгать не умеет… Дерётся как ас, хозяйство ведёт как ван, а ушами шевелит и грустит — как домашняя зверюшка! Ну и кто она после этого?

А ей и правда приходилось больше придумывать, а не рабочими командовать. Пусть не было ни мер, ни толковых инструментов — но спланировать город хотя бы приблизительно было необходимо. Так, на глазок: на холме цитадель, внизу форт — бывший строительный лагерь, с нею связанный. За ещё не усиленной камнем и деревом косой — речной порт, а вот там когда-нибудь встанет морской. Мелковато, но грунт там песчаный, всегда можно углубить. Ремесленные и заводские кварталы — сбоку, чтоб на цитадель не несло, торговые — между ними и портом. К каждому кварталу — акведук. Можно было и напорный водопровод проложить — но для этого сперва следовало построить завод по производству труб. Керамических, например. Немайн подумала и решила: потом.

Главной проблемой на побережье Камбрии стала вода… Брать питьевую воду прямо из реки — нельзя. Вдруг сверху, по течению, придёт зараза? А подземная вода тут слишком солона. Отрыли отводок — против течения, так, чтобы любая дрянь мимо проскакивала. Но, для верности, пришлось поднимать речную воду колесом с черпаками в песчаный фильтр, а оттуда — в башню. Шесть колёс, каждое поднимает на четыре метра. Между — самотёком. Но тратить очищенную питьевую воду на привод устройств… Нельзя. Впрочем, совмещение ветряной мельницы с водонапорной башней решило и эту проблему.

Потом от холма и иных возвышенностей к морю потянулись длинные канавы. Их мостили, как римские дороги — камнем, добытым из недр и с вершины холма. Узнав, для чего все эти муки, рабочие чуть бунт не подняли. Сида явилась, пожала плечами, предложила увольняться. И предупредила, что в дальнейшем в случае изведения рабочего времени на подобные митинги дневная плата выдаваться не будет. Напомнила:

— Я скупая, — по лицам поняла — вспомнили.

Подтвердила: канавы — будущая канализация. В Кер-Мирддине есть, и в новом городе будет. А если кто привык, живучи на ферме, дерьмо на поля выносить — так из города это, во-первых, далековато. Во-вторых — многовато. В-третьих, ежели какая бочка опрокинется — кто отчищать будет? И главное — леди сида хочет так и только так. Все стоки — только в море.

Работы продолжились, хотя многие ворчали на холмовую дурь. Недолго. Эгиль разъяснил: кулаком и словами. Второе было даже слегка непривычно. Не любил он слова тратить. Да и кулак считал менее оскорбительным и более доходчивым средством.

— Да не может она иначе! Мы, люди, вроде лисиц или свиней. Грязюку не любим — но терпим. А она сида и росомаха чуток. Барсучьи норы знаете? Вот у росомах похоже, только они чаще шалаш строят. А в нору он зимой превращается, когда снегом завалит. Любого зверя в свой подземный дворец пустит — если тот не начнёт в норе гадить и добычу несожраную гноить. Лиса, конечно, начнёт — ну, тут барсук с ней и разделывается. До смерти не убивает, но зимой остаться без дома — много ли радости? Зверю много не надо, да кто летом поленился себе нору вырыть, тот зимой сдохнет. Ну, норвежской зимой. Ваша, скорее, осень. А потому мёрзлых лисиц вам наблюдать не приходится… А у нас и не такое видывали. Один охотник рассказывал — довелось ему наблюдать, как росомаха выдру гнала. Лисиц, скажем, росомахи, как и волков с собаками, на дух не переносят, душат сразу. А выдру могут и в дом пустить, и убьют вряд ли. Это уж скорее одна выдра другую задерёт, чем росомаха приживалку тронет. Но эта вот, похоже, провинилась. А зная выдр, могу сказать, что нагадить перед жилищем для них — первейшее дело. Дом свой метят. Так вот, гонит когтистая перепончатую. Та уже идти не может. Легла, глазки закрыла — ешь меня! А росомахе наплевать! Как даст под хвост лапищей! Сразу в выдре силы нашлись. Та — бежать. А росомаха припрыжкой неуклюжей — следом. Так, наверное, насмерть и загнала бы, но тут охотник чихнул. Росомахи, они людей уважают, так что мохнатая сразу ушла. А гладкошёрстая осталась. Подумал охотник, да так живьём и подобрал. А чего шкуру портить? Ещё и спасибо сказал росомашке — история-то вышла занятная, да ещё с подтверждением: выдрочка на целую неделю зажилась. Вся деревня смотрела на перепончатую, что от усталости ходить не может. Кормили даже. А как на лапы вставать начала, тогда, конечно, оглушили и ошкурили. Вот оно как заканчивается, у росомахи в доме гадить. А ещё, говорят, у выдр лапы короткие от этого.

— От чего?

— А оттого, что их росомахи так вот за проступки наказывают. Раньше они высокие были. Как волки. Но их так гоняли, что лапы от бега стёрлись больше, чем наполовину. Оттого они теперь приземистые.

Дни шли, работы вились и переплетались, как тетива лука — пучки в одну сторону, потом все вместе — в другую. Сида как-то ухитрилась сделать так, чтобы никто не сидел без дела — и всяк непременно делал то, что лучше всего умел. При этом всем всего хватало. Чудеса!

Эгиль заметил — Немайн часто останавливается посмотреть, как он работает. И при этом молчит. Просто стоит и смотрит. Недолго. Потом убегает. Эгиль немного думал над этим. Решил — раз молчит, значит, он всё делает правильно…

Отец Адриан, которого с подачи базилиссы уважительно-ласкательно называли «батюшкой», погрыз кончик стила — а перья грызть противно, может, потому к ним и не удалось приспособиться? Послание выходило почти бесконечным — а всё оттого, что его занесло в дела мирские, хоть и интересные, но всё же — не главные. Главной была душа той, что упорно называла себя Немайн, и то, как видят её жители Диведа.

Как передать безумное счастье, разрывающее Немайн, он не знал — а сида была счастлива. Неосознанно — зато до упада, до свечения изнутри! Как человек, который строит своё будущее и будущее своего ребёнка. Чтобы кто ни говорил о политической целесообразности, видно — приёмыша она любит, куда иным родным матерям.