Камбрия — навсегда! - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 43

И вот на Самайн, как уже принялись за обильную трапезу, и полуневест к делу приставили — соседскую перемены носить, камышовую — пиво разливать, соседская невеста и скажи: мол, работа дело доброе, но не будет хорошей женой та, что веселья не знает. Что не поёт — ни за трудом, ни в праздник! И песенку запела. И все взялись подпевать, и парень, что её любил, тоже. «Ну, я повеселить людей тоже могу», — отвечала Неметона, и стала истории рассказывать, да такие, что все со смеху покатывались, а парень, которого она любила, сполз под стол.

Тут соседская и скажи: «А я могу песню с шуткой совместить». И снова взялась петь. Вот только обычно на Самайн такое не поют. Песенку-то монашек какой-то сочинил, чтоб народ от старых богов вернее отвадить. И всё-то они там были глупы да потешны. И глупые люди слушали, и чуть не лопались от хохота, и не замечали, что маленькая камышовая дрожит вся, что кулачки сжала, что губу клычком разорвала. Вот уж и про неё хулу поют — а жених знай смеётся. И пивом смех запивает.

Повернулась Неметона к дверям. Решила уйти тихонько. Тут бы соседской и замолчать — да победу свою та почуяла, решила погромче спеть, камышовой на дорожку. Как раз куплет про Дон попался. Вот тут-то и развернулась камышовая: подбородок в крови — губу прокусила, рука на ноже. Запела.

А потом вышла. Навсегда.

— А где уполовинивание-то? — удивился кто-то из ирландцев. — Про песни мы и сами знаем!

— Потом было уполовинивание, — пояснил рассказчик, — позже. Соседская-то невеста как стояла, так и померла. А парень, из-за которого весь сыр-бор случился, через неделю повесился. Похоронили их рядышком — только её внутри церковной ограды, а его сразу на другой стороне. Многие хотели жилище Неметоны отыскать, да поквитаться за жизнь родни да за испуг — но дальше разговоров дело не пошло. Потому как вдруг забыли, чьего рода и клана были охотник и соседская невеста. Причём от неё хоть камень остался с именем, да кой-кто помнил, как её на улице видел, или у колодца. Ну и история эта. А от охотника — ничего. Даже холмик могильный исчез, как не было. Не рождался, мол такой… И всё. Вот я и думаю: может, иные из саксов тоже — просто не родились?

Тут и припомнились объяснения кэдмановской ведьмы про подземный ход: и стало так, что ход был всегда. Захотела сида сейчас — его римляне прорыли. Двести лет назад. Теперь выходило — то ли к Хвикке приплыло поменьше ладей, то ли детей в прошлые годы уродилось поменьше, то ли думнонийцы побольше уэссексцев положили. Оттого, что на минувшей неделе Неметона сказала: да станет саксов меньше! И ещё пела у себя в холме. Бывшем Гвиновом. Колдовское место! Все знают — сила сидов, она связана со временем. Но раз церковь ничего дурного в этой силе не нашла — оставалось радоваться, что Немайн есть на свете!

Так что настроение с каждым днём росло. А если у кого и портилось, такому живо напоминали: Неметона собирается принять участие в битве. Сама. Несмотря на то, что уже сделала для победы вполне достаточно. Не её это дело, мечом махать. Но — хитрая она. И потому даже как простой советник при короле — полезна. Опять же, если дело обернётся вовсе плохо, может и песенку спеть!

Дошло до того, что к королю начали заглядывать доброжелатели — как из родни, так и из ближней дружины. С намёками. От которых король хмурился. Но терпел. Потому как напрямую ляпнуть:

— Да бросай ты сохнуть по своей гордячке, женись на сиде! — осмелился только Рис. Любимый из братьев. Как раз прискакавший согласовать сдерживание. Саксы подходили к развилке трёх римских дорог, каждая из которых вела к Кер-Мирддину. Пора было решить — на какой встречать. А для того — показать, что на ней главные силы. Саксы не могли не ухватиться за предложенную битву — в тылу у них приходил в себя Гвент. Так что была нужна демонстрация. Торжественное выступление к границам королевства по той дороге, на которой окажется облюбованная для боя позиция.

Обсудили. Выбрали самую южную, прибрежную. За стоящий на самой границе римский земляной форт. Всегда приятно зацепиться за укрепление. А потом Рис ляпнул про женитьбу, и немедленно был ухвачен за грудки. Увидал вместо родного лица зверообразную маску. Но Гулидиен посмотрел брату в глаза — и бешенство потухло. Сердиться на брата король просто не умел. Особенно когда он смотрит так вот честно: мол, за тебя умру, а говорю, что думаю. Как достойно рыцаря.

— Вот я б тебя стал уговаривать с женой развестись, — буркнул король, плюхаясь в складное кресло: без спинки, только две крестовины, между кусок полотна. Удобная в походе вещь. — Мол, фермерская дочка… Ты бы что сказал?

— Что это невозможно, — спокойно парировал Рис, — мы венчаны, значит, мы теперь один человек. До смерти, и в смерти, и в жизни вечной.

— А если б я тебе предложил с ней расстаться до свадьбы?

— Так предлагал! Но я с тобой не согласился.

— Вот и я с тобой не соглашусь. Тем более что та же Немайн нам уже напророчила счастье. Если с войны вернёмся.

— Это как?

— А вот так. Сказала — если Кейндрих бросится отбивать меня у неё, значит, любит. Сам знаешь, отбить возлюбленного у сиды обычная женщина не может. Епископы не всегда справляются! И уж коли бросится творить невозможное… Кстати, сэр Кэррадок-то прав!

— Ты о чём?

— Да всё о том же, братец. Об ушастой нашей. Когда это хворое дитятко мне на шею повесилось, я чуть не рухнул. Весит она, будто ростом с меня. Истинным ростом. Просто ей нравится быть такой, как сейчас. Или удобно. Вон, один рыцарь влюбился — хлопот выше кончиков ушей. А если б вся дружина? Кстати, все удивляются, что твоя в поход не увязалась. Несмотря на все хлопоты дома.

— Она очень кстати забеременела, — сообщил Рис, король немедленно заговорщически подмигнул, — так что придётся ей остаться, и не дома, а в Кер-Мирддине. Я, право, думал и про Кер-Сиди, но сида своего маленького в столицу привезла. Значит, там крепость ещё слабая. Опять же, к южному тракту ближе. А значит, случись что, враги туда раньше доберутся.

— Но броню напялить заставила!

— Само собой. Я её, впрочем, во вьюк перекинул. Не сразу, а как из моих владений выехали. Не то, сам понимаешь, найдутся звонари. Но не мог же я, в самом деле, идти в бой в защитном вооружении! Во-первых, дурной пример. Во-вторых, лошадь устаёт. В-третьих, устаю я!

И замолчал, ожидая, что брат рассмеется. Тот молчал. Подпер подбородок тыльной стороной кисти, и смотрел сурово. Так, что Рису, легко выдержавшему недавнюю ярость, стало немного не по себе. И даже понятно, почему главным над дружной компанией своих детей Ноуи Старый оставил именно Гулидиена. Не только потому, что старший. Ох, не только…

— Гваллен взрослее тебя, — сказал, наконец, король, — право, жаль, что она забеременела. Опять дёргал лук в первых рядах?

— А что?

— Мейриг Гвентский уже додёргался. Хочешь изумительных подвигов доблести? Изволь, сойдёмся с Хвикке — геройствуй. Хоть во главе дружины, хоть так. Если убьют, мне, как брату, будет горько. Но как король я потеряю всего одного воина. Если же тебя прибьют сейчас, я, может, и успею выйти к месту, которое мы наметили для боя. Но Немайн опоздает. И Кейндрих!

— Откуда Кейндрих?

— Всё оттуда же. Из Брихейниога. Во главе армии. У её отца, видишь ли, разыгралась подагра, и я даже догадываюсь, как эту подагру зовут. И уж она постарается, чтобы её вклад в сражение оказался не меньше, чем у Неметоны. Сида стоит войска, да — но вот как раз у Кейндрих-то войско и есть. А у ушастой нету. Или, точнее, очень маленькое…

Рис откинул полог шатра, ушёл — туда, в ничейные земли Глиусинга. Мелкие владетели, бывшие вассалы Мейрига, прятались по укреплениям. После Артуиса им стыдиться было уже нечего. И летели гонцы к армии Хвикке: «пропускаем, пропускаем, пропускаем!». А немногие, у кого в мозгу не укладывалось подобное поведение, присоединялись к всадникам Риса. Получалось, что они с саксами воюют, а родину в опасность нарушения договора не ввергают. Так что принц с удивлением обнаружил, что, несмотря на потери, его отряд день ото дня всё растёт — и с каждым днём всё быстрее!