Пошищение на двойку - Кораблев Артем - Страница 16

Он сначала не понял, серьезно я ему про лоб или в шутку, потом заулыбался.

— Хорошо, — говорит, — я буду на "ты". И дальше к делу:

— Я про Глобуса больше других знаю. Правда. Я его тайник нашел на дереве в Битцевском парке. Думал, что он там прячется. Его там не было, а тайник я в старом дупле дятла нашел. И в нем тетрадь очень странная.

— Надеюсь, с собой тетрадь-то? — спрашиваю я его.

— С собой, — отвечает.

И достает из-за пазухи полиэтиленовый, пакет.

И впрямь тетрадь странная оказалась. Этот пропавший Глобус развлекался тем, что всем кому ни попадя оценки проставлял — и школьникам, и учителям, и даже директору. А Костиному папаше единицу влепил. "Не иначе, как за поведение", — подумал я. И тут меня осенило.

— Слушай, а какого числа твой отец поругался с Кактусом, после чего тот пообещал его убить?

— Да ерунда это, — отвечает мне Костя, — он просто так орал. Никого убивать не собирался. Глобус есть Глобус.

— Ладно, — говорю, — так все-таки какого?

Он подумал, посчитал и называет то самое число, которым у его отца в журнале Глобуса стоит единица. Я даже присвистнул. Он на меня поглядел и, вижу, тоже догадался. Аж побледнел. Дальше лучше. В этом журнале еще одна дурацкая страничка оказалась, пополам расчерченная. Над одной половиной "Кактус" написано, над другой — "Митя". Потом в той половинке, что под "Кактусом", фамилии директора лицея и Костиного отца, а в другой, что под "Митей", какие-то Алик и Лидочка. Так вот у них-то и стояли самые лучшие оценки, а директор оказался круглым двоечником. Я прямо там, в кафешке, и проверил. Только пришлось еще два пепси купить.

У Костиного отца, правда, оценочки получше были, чем у директора, так — на троечку в среднем. Но последняя жирная единица все их перечеркивала. Потому что ни у кого такой плохой оценки не было, даже у директора. Видать, Кактус здорово обиделся на Костиного папашу. Так обиделся, что внес его в черный список. Это я тоже тогда понял. Под "Кактусом" — "плохие" записаны. А под "Митей" — "хорошие". То есть для одних он друг, а для других — Кактус. Но и это еще не все, тут мне Костя еще и записку выложил. Тоже, говорит, в тетради была, в конверт вложена. Она и сейчас передо мной. Приходи, мол, Митя, туда, куда мы условились, если хочешь получить то, о чем мы договаривались, короче: иди туда — не знаю куда, получишь то — не знаю что. И подпись: "В.В.К.".

— Инициалы, как у моего отца — Виктор Викторович Костров, — сказал мне Костя, — только я знаю: он не мог украсть Кактуса. Он вообще не такой человек. Он и Кактуса тоже любит. Даже защищал его перед директором, я знаю.

И вижу я, сейчас мой "клиент" заплачет. Глаза красные, еле держится. Я поскорее ему еще пепси-колы взял и говорю:

— Костя, я уверен, что твой отец ни в чем не виноват. Он ведь у тебя физик, ученый — значит, человек умный. Стал бы умный человек прятать у себя в кабинете такую улику, как сумка, с которой пропал лицеист? То есть если бы, конечно, он его похитил. Нет, говорю, не стал бы. Значит, ему эту сумку подкинули.

— И директор то же самое сказал, — перебил меня Костя.

— Ну, значит, и директор у вас умный человек, — отмечаю я. — Так вот, говорю, Костя, эта сумка — единственная наша с тобой зацепка. Тот, кто сумку эту подкинул, хочет следствие по ложному пути увести. И боюсь, что этому человеку многое известно из того, что в вашем лицее делается. По крайней мере, он знает про последнюю ссору твоего отца и Кактуса. Поэтому он ему сумку и подкинул. Больше того, он, видимо, может легко проникать в лицей. Ты ведь говоришь, у вас там днем и ночью охрана, а он просто подкинул эту сумочку, и никто не заметил.

Так что мы должны выяснить, кто это мог сделать. Потому что он наверняка связан с похитителями вашего Глобуса. Для этого мы должны знать: кто может проникнуть без свидетелей в лаборантскую кабинета физики — раз, с кем якшался Кактус в лицее и не в лицее— два, кто мог близко знать отца Глобуса из персонала вашего лицея и самих лицеистов — три. Вот самые первые наши дела. Гляжу, Костя мой немного повеселел.

— А кавказцы? — спрашивает. — Ведь у Кактуса в журнале Алик — отличник. И того кавказца, что меня от машины гнал, тоже Аликом звали. И потом, они же сразу за ним поехали.

Ну, думаю, у парня-то, оказывается, голова тоже варит. С чем его тут же поздравил. Он так обрадовался, что аж весь разулыбался.

— Только, — успокоил я его, — мы с тобой пока Алика и других кавказцев разыскивать не будем. Ты ведь уже рассказал о них следователю, так вот — пусть милиция их и ищет. Тем более что всего нам не потянуть. Поэтому мы с тобой займемся пока поиском того, кто мог подкинуть в лаборантскую сумку Кактуса, и того, у кого в лицее или среди других знакомых Кактуса такие же инициалы, как у твоего отца. И ты мне должен будешь в этом помочь. Дай мне время до завтра, я дома подумаю и тебе позвоню. Или даже приеду к вам. Напиши свой телефон и адрес.

Костя чуть весь розами не покрылся от благодарности и радости. Потом мы обменялись с ним телефонами и адресами, чокнулись стаканами с пепси, выпили и разошлись по домам. Он, по-моему, окрыленный надеждой. Я чуть не лопаясь от досады, что влез в новое болото.

Попрощавшись с Костей на "Киевской" (он поехал дальше по кольцу до "Октябрьской", а мне надо было пересаживаться на свою Филевскую линию), я вернулся домой и, не откладывая дела в долгий ящик, засел за этот самопальный журнал похищенного Мити Ежова. Только для начала я взял еще одну чистую общую тетрадь и написал на обложке: "N 5. Дело о пропавшем лицеисте". Надо же, уже пятое. Это все, конечно, игрушки, но я уж так привык вести расследования, что без отдельной тетрадочки, куда я записываю собранные мной факты и собственные версии, у меня не получается. Так легче рассуждать.

Я, как обычно, занес туда все, что рассказал мне этот парень. Версий пока не было. Ясно было лишь то, что Костиного отца кто-то очень хочет подставить, свалить на него вину. Отсюда и сумка Ежова в его кабинете, и та дурацкая записка: "YOU ARE DEAD!", которая пропала, и все это подтверждается тем, что он был внесен Глобусом в черный список. Похититель или похитители, видимо, хорошо знали о трудностях в отношениях Глобуса с Костиным отцом. Правда, про этот дурацкий журнал из дупла скорее всего знал только Митя Ежов.

Жаль, что уже вечер, — нет времени, чтобы снова встретиться с Костей. Придется завтра после уроков.

Вот ведь трясина! Завел этот дневник, чтобы записывать туда только свои мысли. И клятву себе давал, что ни слова тут не будет ни о каких расследованиях!"

Костя еле дождался конца последнего урока и сразу полетел домой. Вчера он так и не дождался звонка от Саши Губина. Теперь он боялся, что Саша позвонит, а его не будет дома. Костя прибежал вовремя. Только он переоделся и пошел на кухню, чтобы посмотреть, чего ему мама оставила перекусить, как зазвонил телефон.

— Уроки сделал? — спросил его новый знакомый.

— Нет пока, — озадаченно ответил Костя, недоумевая, с чего Губина интересует его успеваемость.

— А когда сделаешь?

— Если сейчас сяду — часа через два.

— Давай садись. Я как раз часа через два к тебе подъеду, ты меня встреть у метро. Ладно?

— Ладно.

Губин повесил трубку.

Костя отправился учить уроки немедленно и быстро справился. Через полтора часа, когда все было готово и он уже переобувался в прихожей, вдруг пришла мама.

— Ты куда, а уроки? — она удивленно застыла на пороге.

— Все уже сделал, — по-военному отчеканил Костя. — Тетради и дневник на столе, можешь проверить.

— Проверю, — с вызовом заявила мама. Но Костя пропустил это мимо ушей, ему нечего было опасаться.

— Когда тебя ждать? — совершенно растерялась мама, увидев, как стремительно ее сын покидает квартиру.