Володины братья - Коринец Юрий Иосифович - Страница 28

Володя прислушался, как дрожала земля под удалявшимися шагами Великана. «Вот землю-то растряс! — подумал Володя. — Весь мир растряс, до самых небес!»

Лохматые лапы елок вспыхивали черным силуэтом на фоне молний. Ливень шумел, и гром оглушал Володю. Но и громовое эхо, и вспышки молний, и ливень быстро ушли в тайгу и затихли: это Великан присел там где-то на корточки в своей берлоге (или в курганном чуме, кто его знает!) и принялся ужинать…

Вокруг было черно, хоть глаз выколи! Но Володе было хорошо на душе. Ему было приятно, что он накормил Великана. А Великан ему дорогу растолковал! Не случайно ведь и Прокоп туда поплыл — куда ж ему плыть, как не в Илыч! Не умрет теперь Володя, пусть Прокоп не радуется! Сволочь он! Жаль, что он отец Алевтины! Ну ничего, вот подрастет Володя, заберет он Алевтину к себе, и будут они жить вместе.

Крупные холодные капли, пробившись сквозь густую хвою елок, изредка падали на голову, на лицо, на руки — невидимые и холодные. Темнота в мире была густой, тяжелой: Володя чувствовал ее своей кожей, как чувствуют одеяло. И тишина. В этой тишине только капли шипели рядом, пробираясь в еловых иголках, — больше ничего не было слышно. Река в отдаленье тоже притихла. Володя свернулся клубком, положил под голову локоть и опять заснул.

…Ночь стояла над Илычем и притоками, над тайгой и горами, над камнями, песками и болотами — надо всем Уралом; спали медведи и знакомая нам медвежья семья; спали муравьи, и даже Главный Муравей спал — хотя все муравьи думали про него, что он никогда не спит; спал знакомый нам зайчик с Володиными пластырями на животе; спали хариусы, и семга спала — спали все звери, и птицы, и рыбы, дремали пороги, потому что они по-настоящему никогда не спят, а луна и звезды спали крепко, затянутые тучами; дождь тоже засыпал, сам себя убаюкивая своей колыбельной песней… Но не спал дед Мартемьян. И не спал Прокоп.

Дед Мартемьян подплывал в своей лодке к деревне: ровно тарахтел мотор, смешиваясь с шумом дождя по воде и с шумом самой воды, сонно грохотавшей о камни, которые Мартемьян осторожно обходил, управляя рулем и зорко глядя вперед. Он спешил. Он думал о Володе.

А Прокоп не спал дома после похмелья. Вернувшись, он на радостях хорошенько выпил, покочевряжился перед соседями и теперь никак не мог уснуть. Он ворочался на голом горбатом диване одетый, в грязных сапогах. За перегородкой в широкой семейной кровати под белым царственным пологом тихо посапывала во сне Алевтина, разметав по подушке рыжие косы. Но Прокоп о ней не думал. Он прислушивался к сипению за окном дождевых капель и думал о Володе — смутно думал, потому что он всегда думал смутно. Его разрушаемый алкоголем мозг уже не мог ясно думать. Смутно видел он маленькую фигурку Володи на обрывистом берегу Ичед-Ляги, фигурку сына своих врагов — своего маленького врага, — и злорадно улыбался. Он думал о том, что сейчас там, над обрывом, тоже идет дождь, как идет он по всему Илычу, и что если дождь и кончится, то ненадолго, все равно теперь ждать дождей, и холодов надо ждать, и белых мух — снега, — и Володе там, на реке, уже не выжить… Недалек день — или вечер, — когда посиневший труп Володи привезут в деревню, а может, его и вообще никогда больше не привезут — съедят его звери…

Еще подумал Прокоп о том, что Алевтина сильно тосковать будет по Володе… Ну да ничего! Забудет она его, когда подрастет…

Так прошла эта ночь.

К утру дождь стих, и ветер опять ненадолго разогнал тучи, оставив рваные облака.

Проснулся Володя в сыром и прохладном мире. Только под елками, где он лежал, было сухо и немножко колко от старой хвойной подстилки. Зато снаружи — увидел Володя сквозь растопыренные еловые пальцы — блестели на поникших мягких травах круглые тяжелые капли, как ожерелья, многократно отражавшие солнце. Промытое небо стало чистым и бледным — знойная синева с него за ночь сползла и облака тоже, — и солнце, забравшееся уже высоко, стало бледней и прохладней. Река в отдаленье все о чем-то бормотала, не нарушая тишины, и в этой тишине Володя вдруг услышал ворчание в собственном животе, как эхо ночного грома. Он повернулся, и в животе резануло, как будто там застряла большая рыбья кость. Володя выполз на локтях из-под колючих елок и встал. Он стоял в мокрой траве, оглядываясь по сторонам.

Все вокруг было такое же, как вчера: песчаный берег, блестящая поверхность воды с поплавками, Великан… Он лежал на том же месте, опустив ноги в реку и выставив над водой одно колено — возле сети, как будто сторожил ее тут… Приходил он этой ночью или нет? Может, это все приснилось? А как же дорога на Илыч, которую он объяснял? Чудеса!

«Ну, дорогу-то мы проверим! — решил Володя. И семгу проверим! Должна она там лежать, если ОН ее не унес».

Володя побежал к ивовым кустикам и раздвинул руками ветки: семги не было! На оголенных ивовых корнях в развороченном песке валялись одни привядшие ветви папоротников… «Что же это такое? — растерянно подумал Володя. — Неужели ОН?»

Володя пополз под кустиками на коленях, изучая развороченный мокрый песок, чтобы распознать следы, но в песке невозможно было угадать, чьи это следы — на Великановы они не были похожи. Великан проходил здесь давно, и его следы уже смыло дождем. А эти, новые следы были какие-то странные: словно мокрую поверхность песка прокололи чем-то острым… Володя долго изучал странные ямки, уходившие по мокрому, изрытому дождевыми каплями, как оспой, песку в сторону, — видно еще было промеж следов, как тяжело волочили рыбу, — а потом следы чьих-то ног и рыбьей тушки вдруг исчезли… Чудеса! Словно они поднялись на воздух!

Володя пошарил глазами в небе, а потом опять по земле — по краю леса, от Великаньей груди влево, и вдруг увидал их, разбойников: два ворона, еле различимых на фоне лесной черной тени, лакомились его семгой далеко внизу.

Володя злобно вскрикнул и побежал к ним, размахивая кулаками, крича на них.

При его приближении вороны нехотя и тяжело поднялись в воздух.

Володя подбежал к своей рыбе, вернее, к ее остаткам. «Неужели Великан унес?» — с удивлением подумал Володя. Он взял остаток туши на руки и повернулся… И вдруг услышал сзади громкое хлопанье крыльев по голове, по плечам и ощутил резкую боль в ране на голове. Он выронил рыбу и стал отбиваться…

Один ворон колотил его крыльями по лицу, норовя клюнуть в глаза, а другой, вцепившись сзади острыми когтями в плечо, долбил рану на голове. Володя зажал глаза ладонями и побежал… Еле добежал он до реки и шумно — с пляшущими на голове воронами — вбежал в воду, нырнул… И тут птицы отпустили его.

Когда он вынырнул, еле переводя дух, он увидел, как его враги медленно улетают низко над водой вверх по реке с куском семги в когтях.

Володя устало вышел на берег. Из-под мокрых волос опять струилась кровь — вороны расклевали ему рану, полученную под водой, но он опять ничего не чувствовал.

«Пусть жрут! — думал он почти равнодушно. — Пусть подавятся моей семгой!»

Он очень устал от вчерашней схватки с рыбой. А тут еще эти вороны. «Странно — живот болит, а есть хочется! Надо идти. Скорей идти дальше».

Он пошел вниз по реке, по мокрой и скользкой тропинке. Мутные лужи пересекали ее на каждом шагу. И бледное небо над головой — снова в разрывах облаков — тоже напоминало скопление луж.

И река помутнела — она тащила вдоль мокрых берегов желтую, хлопьями, пену. После таких ливней реки всегда мутнеют, как будто на порогах заварили кофе.

Этот короткий и сильный ливень, первый за все лето, явился сразу и осенним и зимним послом. Ничего хорошего не было в этом ливне. Такой бы ливень летом, в жару: он тогда и злакам, и зверью, и людям. А этот — никому! Как плохой человек: себе на радость, а другим на горе. Да и ему самому радости мало, коли от него никому пользы нет. В разгуле его одна только злость. Злорадство. Как у Прокопа, когда он совершит какую-нибудь подлость. Вот как сейчас, подумал Володя. Как только мог он его бросить, заблудившегося в тайге?! И пусть он его не любит, но все же… Это никак не укладывалось в Володиной голове. Хотя от Прокопа можно всего ожидать. Володя опять вспомнил родителей…