Голос дороги - Крушина Светлана Викторовна - Страница 95

— Понимаю тебя, Соло. Мне и самому муторно. Хочу уйти, но — не могу. Правда, я-то уж знаю, что меня тут держит.

— Что же?

Роджер насмешливо взглянул на него.

— А то ты не знаешь.

— Догадываюсь.

— Зачем же тогда спрашиваешь?

— Хочу быть уверенным.

— Зачем?

Грэм только пожал плечами и задал наконец вопрос, который давно хотел задать:

— А она догадывается?

Странный огонь вспыхнул в черных глазах Роджера, а лицо искривила гримаса то ли боли, то ли досады, — не разберешь.

— Она знает. Я говорил с ней…

— И что? — спросил Грэм, не до конца поверив своим ушам. Он считал, что Роджер скорее язык себе откусит, чем поведает Илис о своих чувствах.

— Что… Смеется. Ей, понимаешь ли, смешно. Безымянный бы побрал эту девчонку!

Просто удивительно, поразился Грэм, как это он ее не убил? Как позволил смеяться над собой?

— Ну зачем, — сказал Роджер сдавленно, наклонив голову так низко, что лица его не стало видно, — зачем ты встретился мне в Истрии? Если б не ты, я давно сдал бы ее Крэсту Авнери, и стал бы богатым человеком, не знал бы сейчас забот. А ты потащил меня Безымянный знает куда… Ни за что не поверил бы, что из-за такой фитюльки… там и смотреть-то не на что… Будь все проклято! — Роджер распрямился так резко, что его хвост взметнулся черной шелковой лентой. — Уезжать надо, Соло, пока я не распустил сопли, пока она не сделала из меня тряпку. Если бы только решиться оставить ее… Грэм! Ты скажи, когда соберешься уезжать. Может, я с тобой поеду.

— Хорошо, — кивнул Грэм, неожиданно обрадованный тем, что, возможно, ему не придется уезжать одному. Странные вещи случаются! Если бы еще в начале зимы ему сказали, что он будет радоваться компании Роджера, он ни за что не поверил бы. — Спасибо, Роджи.

Насмешливая улыбка искривила губы Роджера.

— За что, Соло?

— Не знаю, — отвернулся Грэм. — За все.

Он не смотрел на приятеля, но затылком чувствовал его пристальный взгляд. Он ждал, что Роджер сейчас скажет очередную колкость, но тот молчал. Слышно было только его дыхание — глубокое и неровное, словно он сдерживал очень сильные чувства, рвущиеся наружу. Когда Грэм наконец обернулся, то увидел, что Роджер сидит в кресле, согнувшись, упершись лбом в стиснутые на коленях руки. Поза эта была настолько для него нехарактерна, видеть его скорчившимся было так странно, что Грэм снова отвернулся, подавив желание уйти.

Остаток вечера они провели в гробовом молчании. Лишь когда вернулись девушки, Роджер распрямился, и на лице его появилось привычное выражение злобного упрямства. Черные глаза зажглись бешеным огнем, и колкости в адрес Илис посыпались одна за другой; та, конечно, не удержалась от ответа.

Все пришло в норму — по крайней мере, на этот вечер.

После этого разговора Грэм думал о предстоящем отъезде уже не с такой мучительной тоской: у него появилась надежда, что не придется разлучаться, по крайней мере, с одним из друзей.

Но он все равно медлил, откладывая отъезд. Сначала на неделю, потом — еще на одну, и так прошел апрель, начался май, великолепная пора в северных краях. Грэм забросил все дела, снова переложив их на управляющего, потому что в сердце его поселилась непонятная тревога, сродни ожиданиию, и он не мог ни на чем сосредоточиться. Сердце по-прежнему разрывалось на две половины, но со временем та часть, что говорила: "Пора в путь!" — становилась сильнее.

А после того, как в доме появилась Камилла, Грэм и сам сказал себе: "Пора. Иначе я никогда не уеду, потому что перестану понимать, зачем мне это надо".

Камиллу он, конечно, не ждал, и вообще забыл и думать о ней. Слишком мимолетна была их встреча.

А вот Камилла про него не забывала.

Как выяснилось позже, Гата, от нечего делать, как-то написала подруге письмо, в котором поведала, куда и почему так неожиданно пропала. Грэм не знал подробностей письма, но уяснил только (уже после визита Камиллы), что Гата со свойственной ей непосредственностью пригласила подругу заезжать в гости. Неизвестно, было ли в письме что-нибудь про Грэма, но, вероятно, было: приехав, Камилла ничуть не удивилась, встретив его в этом уединенном доме.

Он и не подозревал ничего дурного, когда однажды решил остаться дома и пересмотреть, наконец, все книги, что были в шкафах в кабинете. Девушки с утра ушли на прогулку, Роджер решил составить им компанию. Грэм остался в доме один, если не считать слуг. Он сидел в кабинете, обложившись пропыленными томами. Некоторые оказались довольно интересными, и Грэм по одному брал их и пролистывал. Торопиться было некуда, он собирался просидеть с книгами до вечера, и поэтому велел, чтобы обед подали в кабинет, а пока попросил Ли принести чаю.

Когда вместо Ли в кабинет заглянула старая экономка, он не удивился: иногда старушка приходила за распоряжениями или с новостями, которые, по ее мнению, касались его непосредственно. Хозяина она уважала и немного побаивалась, почтительно называя молодым князем; он так и не сумел объяснить, что вовсе не князь.

— К вам гости, князь, — сообщила старушка.

— Какие еще гости? — удивился Грэм из-за книжного завала.

— Молодая дама, князь.

— Молодая дама? Что за дама?

— Не знаю, князь, могу только сказать, что красивая и, видно, знатная, — с достоинством ответила экономка. — Она хотела видеть госпожу Гату, а когда узнала, что ее нет, и в доме только вы, сказала, что желает с вами встретиться.

— Я-то ей на кой понадобился? — пробормотал Грэм, пытаясь отряхнуть с себя пыль и паутину. — Наверняка кто-нибудь из Гатиных подружек… Давайте ее сюда, раз уж она знает, что я дома.

Экономка вышла; не прошло и пяти минут, как дверь снова открылась. Грэм выглянул из-за книг, и дыхание его перехватило от удивления. На пороге стояла высокая зеленоглазая девушка с прекрасными каштановыми кудрями. Грэму не пришлось сильно напрягать память, чтобы вспомнить короткий разговор, произошедший в парке чуть более месяца назад, и свою тогдашнюю собеседницу. Это была она, Камилла.

На ней было светлое платье, простое, но удивительно ей шедшее, и вся она была легкая, воздушная и элегантная. Грэму стало неудобно из-за того, что сам он одет довольно небрежно и запорошен книжной пылью. Он выругался про себя (принесло же ее некстати!), но вежливо поклонился и приветствовал девушку.

— Извините, что не подаю вам руки, — добавил он, — но я весь в грязи, как видите.

Камилла оглядела книжные груды и спросила с подкупающей наивностью:

— Надеюсь, я не помешала?

Конечно, помешала, хотел ответить Грэм, но сдержался.

— Нет, не помешали, — обреченным тоном ответил он и галантно придвинул гостье кресло, в которое она не замедлила с благодарностью опуститься. — Располагайтесь и не обращайте внимания на весь этот беспорядок. Я сейчас прикажу принести чай.

Он-то надеялся, что гостья откажется от чая, и, увидев разгром, устыдится и откланяется. Ничего подобного! Она заявила, что с удовольствием выпьет чая. Морально Грэм приготовился к получасу или около того зануднейшей беседы и уже заранее жалел себя. Он был совершенно не в настроении принимать гостей. А тем более эту гостью. Боги, ну почему Гате приспичило отправиться на прогулку именно сегодня!

— Ваша сестра пригласила меня заезжать в гости, если я вдруг окажусь поблизости, — сказала Камилла. — Наша семья сейчас живет в Тайлине. Мы всегда переезжаем в город на лето, а поскольку это достаточно близко от вашей усадьбы, я решила воспользоваться приглашением. Но я выбрала время не очень удачно, ведь вашей сестры сейчас нет дома… А уезжать ни с чем мне не хотелось. Когда я узнала, что вы здесь, Грэм, то решила встретиться с вами. Я очень жалела, что вы так быстро покинули дом вашего отца, и поэтому обрадовалась возможности увидеться с вами. Вы ведь не показываетесь в обществе, и увидеть вас где-нибудь невозможно… Почему вы живете затворником?

Безымянный на ее голову, обречено подумал Грэм. Ну и как, по ее мнению, я должен отвечать? Вежливо, — или хотя бы правдиво, — ответить совершенно нереально, причем дать вежливый ответ гораздо сложнее, чем правдивый.