Первый человек в Риме - Маккалоу Колин - Страница 130

— А она захочет? — удивился Сулла. — Со слов Юлиллы я понял, что ее мать никогда к нам не приходит, хотя и живет рядом.

— Они с Юлиллой не в ладах, — сказала Юлия. Теперь, когда беспокойство отступило, она снова улыбалась. — О, как они ссорятся! Стоит только Юлилле увидеть, как мама подходит к двери, она тут же гонит маму прочь. Но если ее пригласишь ты — Юлилла ничего не сможет сделать.

Сулла тоже улыбнулся:

— Похоже, ты хочешь, чтобы мой дом превратился в Тартар.

Юлия подняла брови:

— Тебе-то что за забота, Луций Корнелий? Ты, в конце концов, уезжаешь.

Сулла окунул пальцы в чашку с водой, поднесенную рабом.

— Благодарю тебя, Юлия. — Он чмокнул ее в щеку. — Завтра увижусь с Марсией и приглашу ее жить с нами. Я буду с ней откровенен. Если я буду знать, что моих детей любят, то смогу вынести разлуку с ними.

— Разве рабы плохо заботятся о них? — спросила Юлия.

— Рабы их только балуют и портят, — отвечал отец сына и дочери. — Юлилла купила им самых лучших девушек в няньки, но это — всего лишь рабы, Юлия! Гречанки, фракийки, девушки из кельтских племен, они полны своих суеверий, они следуют своим обычаям и думают на своем родном языке. И дети вырастают похожими на них, а родители превращаются в далекие авторитарные фигуры. Нет, я хочу, чтобы моих детей воспитывали правильно, чтобы истинная римлянка вырастила из них истинных римлян. Лучшей бабушки, чем стойкая представительница рода Марсиев, мне и придумать трудно.

— Вот и хорошо, — сказала Юлия.

Они вышли из комнаты.

— Юлилла неверна мне? — спросил вдруг Сулла.

Юлия не стала изображать ужас или гнев:

— Сомневаюсь, Луций Корнелий. Вино — вот ее порок, а не мужчины. Ты как мужчина можешь считать разврат худшим пороком. Я не согласна. Думаю, пьянство матери может принести твоим детям больше вреда, чем ее распутство. Неверная жена всегда помнит о детях и не позволит себе спалить семейный кров. У пьющей же память плоха. — Она махнула рукой. — Сейчас главное — задействовать маму.

Гай Марий величественно вплыл в комнату, облаченный в тогу с пурпурной каймой. С головы до ног — воплощенный консул.

— Идем, идем, Луций Корнелий! Нужно закончить все это театрализованное представление до захода солнца!

Его жена и зять обменялись печальными улыбками, и двое мужчин отправились на инаугурацию.

Марий сделал все, что мог, чтобы успокоить италийских союзников.

— Конечно, они не римляне, — сказал он в Палате на первом собрании в январские ноны, — но они — самые близкие наши союзники и разделяют с нами полуостров. Кроме того, они разделяют с нами и кое-что другое — например, обеспечивают нас солдатами, когда возникает необходимость защищать Италию. С ними же обходятся плохо. Как вы знаете, досточтимые сенаторы, в настоящий момент в Народном собрании слушается печальное дело: консул Марк Юний Силан обвинен народным трибуном Гнеем Домицием. Хотя слово «измена» до сих пор еще не прозвучало, смысл этого обвинения совершенно ясен: Марк Юний — один из тех консулов последних лет, что позволяли себе терять целые армии. В том числе — легионы, полностью укомплектованные италийскими союзниками.

Гай Марий повернулся и посмотрел прямо на Марка Юния Силана. Сегодня он находился в Палате, поскольку эти ноны совпадали с присутственными днями, когда Народное собрание не собиралось.

— Разумеется, я не имею право судить о степени виновности Силана — сегодня. Я просто констатирую факт. Пусть другие лица и иные компетентные органы разбирают дело Силана. Я просто констатирую факт. Марк Юний не обязан сейчас вставать и начинать говорить здесь что-то в свое оправдание только потому, что я упомянул его имя. Я просто констатирую факт.

Он прокашлялся, выдерживая небольшую паузу, чтобы Силан мог, если захочет, принять участие в разговоре. Однако тот сидел молча, словно каменный, и усердно делал вид, будто Гая Мария для него не существует.

— Я просто констатирую факт, почтенные сенаторы, — повторил Марий. — И ничего более. Факт есть факт.

— Да продолжай же! — скучающим тоном произнес Метелл.

Марий поклонился с широкой улыбкой:

— Благодарю тебя, Квинт Цецилий! Как же мне не продолжить, если меня просит об этом столь высокородный и знатный консуляр, как ты?

— «Высокородный» и «знатный» — это одно и то же, Гай Марий, — заметил Великий Понтифик Метелл Далматик. Он говорил таким же утомленным голосом, что и его младший брат. — Ты сэкономишь Палате много времени, если будешь поменьше употреблять тавтологий. Следовало бы изучить латынь получше!

— Прошу прощения, высокородный и знатный консуляр Луций Цецилий, — откликнулся Марий, отвесив еще один поклон, — но в нашем жутко демократическом обществе Палата открыта для всех римлян, даже для таких, кто не может претендовать ни на знатность, ни на высокородность, — вроде меня. — Он сделал вид, что пытается что-то вспомнить. Его густые брови сошлись на переносице. — Так на чем же я остановился? Ах да! Бремя, которое делят с нами италийские союзники, обеспечивая нас солдатами, чтобы защитить Италию. А они, знаете, не хотят теперь давать нам солдат! — Он взял у служащего пачку небольших свитков и показал ее Палате. — Настоящий поток писем от магистратов самнитов, апулийцев, марсиев и других. Они сомневаются в законности наших требований. Говорят, что мы просим у италийских союзников войска для проведения кампаний вне Италии и Италийской Галлии! Да, высокородные и знатные сенаторы, италийские союзники утверждают, что поставляли солдат и теряли их тысячами в иноземных войнах Рима!

Сенаторы зашумели.

— Совершенно голословное утверждение! — резко заметил Скавр. — Враги Рима — враги всей Италии!

— Я всего лишь цитирую их письма, Марк Эмилий, — спокойно ответил Марий. — Мы все должны знать их содержание. Причина проста: думаю, скоро эта Палата будет вынуждена принимать посольства от всех италийских народов, которые уже высказали свое несогласие. — Голос его изменился, прежнего слегка добродушного тона не было теперь и в помине. — Хватит перепалок! Мы живем на полуострове бок о бок с нашими италийскими друзьями. Они не римляне и не смогут ими стать. Они достигли в мире важного положения исключительно благодаря великим достижениям Рима — это так. Большое количество италийцев присутствует во всех провинциях и сферах влияния Рима — это так, и произошло это благодаря великим достижениям Рима. Хлебом на столе, огню в очагах холодными зимними вечерами, здоровьем своих детей — всем этим они обязаны Риму. До воцарения на полуострове Рима здесь был хаос, здесь отсутствовало единство, на севере — жестокие этруски, на юге — жадные греки; не говоря уже о кельтах-захватчиках.

Палата успокоилась, притихла. Когда Марий заговорил серьезно, его стали слушать со вниманием — даже те, кто были самыми ожесточенными его противниками. Военный человек, он был груб и прямолинеен, но оставался тем не менее сильным оратором. Латынь была его родным языком, и когда Гай Марий держал свои эмоции в узде, его произношение почти не отличалось от изысканного выговора Скавра.

— Почтенные сенаторы и ты, народ Рима, — вы дали мне поручение освободить Италию от германцев! Как можно скорее я возьму с собой пропретора Мания Аквилия и доблестного сенатора Луция Корнелия Суллу в качестве моих легатов в Заальпийской Галлии. Мы освободим вас от германцев, даже если это будет стоить нам жизни. Рим — и Италия! — навсегда будут защищены от варварской опасности. Это я торжественно обещаю вам — от своего имени, от имени моих легатов, от имени каждого моего солдата. Мы помним свой священный долг и приложим все усилия для того, чтобы достойно понести серебряных орлов римских легионов и победить!

В задних рядах сенаторов послышались одобрительные выкрики, последние ряды захлопали, затопали ногами, и даже Скавр приложил ладонь к ладони. Лишь Метелл Нумидийский не изволил присоединиться к аплодисментам.

Марий дождался тишины.

— Однако прежде чем уехать, я должен попросить Сенат сделать все возможное, чтобы успокоить наших италийских союзников. Мы не можем согласиться с их утверждениями, будто италийские войска используются только в зарубежных кампаниях, которые никак не касаются интересов Италии. Мы также не можем перестать набирать солдат. Германцы угрожают всему полуострову. Катастрофическая нехватка мужчин, способных нести службу в легионах, сказывается как на римлянах, так и на италийцах. Колодец вычерпан почти до самого дна, дорогие мои коллеги сенаторы, и понадобится время, чтобы он наполнился снова. Я хотел бы лично заверить наших италийских союзников в том, что пока в этом не-высокорожденном и не-знатном теле еще теплится жизнь, никогда больше италийские — или римские! — войска не будут напрасно терять жизнь на поле боя. Жизнь каждого человека, которого я беру с собой, чтобы защитить мою родину, я буду ценить и уважать больше, нежели свою собственную, — клянусь!