Собрание сочинений. Том 12 - Маркс Карл Генрих - Страница 102

Написано Ф. Энгельсом около 2 февраля 1858 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5253, 20 февраля 1858 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ПОКУШЕНИЕ НА БОНАПАРТА[285]

Quos deus vult perdere prius dementat [Кого бог хочет погубить, у тех он сначала отнимает рассудок. Ред.] — таково, по-видимому, почти всеобщее мнение в Европе о французском узурпаторе, которого всего лишь несколько недель тому назад бесчисленные льстецы и поклонники успеха во всех странах и на всех языках единодушно превозносили как некое земное провидение. И вдруг теперь, при первом приближении подлинной опасности, считают, что этот полубог сошел с ума. Для тех, однако, кто не привык поддаваться первым впечатлениям, совершенно очевидно, что булонский герой[286] остается сегодня тем же, кем он был вчера, — просто азартным игроком. Если он ставит свою последнюю карту и рискует всем, то это значит, что изменился не человек, а изменились шансы игры. Покушения на Бонапарта бывали и раньше, однако они не оказывали никакого видимого действия на экономическое состояние Империи. Почему же гремучая ртуть, взорвавшаяся 14 января, убила не только людей, но и покончила с известным положением вещей? С ручными гранатами улицы Лепелетье произошло то же самое, что и с просаленными патронами, розданными в Барракпуре [См. настоящий том, стр. 241. Ред.]. Они не изменили Империи, они только разорвали покров, скрывавший изменения, которые уже произошли.

Тайну возвышения Бонапарта надо искать, с одной стороны, в том, что враждующие партии взаимно обессилили друг друга, а с другой — в том, что его coup d'etat [государственный переворот. Ред.] совпал с вступлением делового мира в полосу процветания. Вот почему торговый кризис неизбежно подорвал материальную основу Империи, которая никогда не имела какой-либо моральной основы, кроме временной деморализации всех классов и всех партий. Рабочий класс, едва он оказался без работы, вновь занял враждебную позицию по отношению к существующему правительству. Значительную часть торговой и промышленной буржуазии кризис поставил в точно такое же положение, какое в свое время побудило Наполеона ускорить свой coup d'etat; хорошо известно, что страх перед долговой тюрьмой в Клиши положил конец его колебаниям. Та же самая причина побудила парижских буржуа в 1848 г. поспешить на баррикады, а в данный момент заставила бы их рассматривать всякое политическое потрясение как некий неожиданный дар судьбы. Как теперь в точности известно, в самый разгар паники Французский банк, по приказанию правительства, возобновил все просроченные векселя — льгота, которую он, кстати сказать, принужден был снова предоставить 31 января; однако эта приостановка в ликвидации долгов не только не восстановила торговую активность, но, напротив, лишь придала панике хронический характер. Другую, весьма значительную и к тому же весьма влиятельную часть парижской буржуазии, а именно petits rentiers мелких рантье. Ред.], или людей с небольшими постоянными доходами, постигло полное разорение в результате колоссальных колебаний на бирже, которые поощрялись императорской династией и ее авантюристскими приспешниками и способствовали их обогащению. Часть французских высших классов, по крайней мере та, которая претендует на роль представительницы так называемой французской цивилизации, никогда не рассматривала Империю иначе как необходимый паллиатив, никогда не скрывала своего глубоко враждебного чувства к «племяннику своего дяди» и в последнее время пользовалась всяким предлогом, чтобы выказать свое негодование по поводу попытки превратить просто временное средство, каким она считала Империю, в постоянное установление. Таково было общее настроение, которое обнаружилось благодаря покушению на улице Лепелетье. Это проявление общего настроения, в свою очередь, дало лже-Бонапарту почувствовать собирающуюся над ним бурю и побудило его поставить свою последнюю карту. В «Moniteur» много писалось о криках, приветствиях и «общественном энтузиазме», проявившемся при выходе императорской четы из Оперы. О том, чего стоил этот уличный энтузиазм, свидетельствует следующий, переданный одним из главных участников событий эпизод, за подлинность которого ручается одна весьма солидная английская газета:

«Ночью 14-го некий человек, занимающий высокое положение в императорском придворном штате, но в эту ночь свободный от службы, проходя по бульварам, услышал взрывы и увидел, как народ бежал к Опере. Он тоже бросился туда и таким образом оказался свидетелем всей сцены. Его сейчас же узнали, и один из людей, ближайшим образом заинтересованный во всем происшедшем, сказал: «О, г-н… ради бога, найдите кого-нибудь, имеющего отношение к Тюильри, и пошлите его за новыми экипажами. Если вам никого не удастся найти, то сходите за ними сами». Лицо, к которому были обращены эти слова, немедленно принялось разыскивать кого-либо из придворных слуг, но это оказалось нелегкой задачей, так как все они, от высших до низших, от камергеров до ливрейных лакеев, за одним или двумя похвальными исключениями, с невероятной поспешностью разбежались. Однако через четверть часа ему удалось поймать одного из дворцовых курьеров и спешно отправить его во дворец с надлежащими инструкциями. Прошло около двадцати пяти минут или получаса, когда он вернулся на улицу Лепелетье и с величайшим трудом проложил себе дорогу через многочисленную толпу обратно к перистилю театра. Раненые все еще лежали вокруг, и повсюду царил явный беспорядок. Неподалеку упомянутый господин заметил префекта полиции г-на Пьетри; он окликнул его, дабы привлечь его внимание и предупредить, чтобы он не уходил, пока он не сможет подойти к нему. Когда ему удалось это сделать, он тотчас же воскликнул: «Умоляю вас, немедленно закройте проход по улице. Вскоре прибудут еще экипажи, и они не смогут подъехать к дверям. Кроме того, взгляните, какой здесь беспорядок. Умоляю вас, очистите улицы». Г-н Пьетри взглянул на него с удивлением. «Очистить улицу! — воскликнул он в ответ, — да ведь она очищена; она была очищена в пять минут». Его собеседник вытаращил на него глаза. «Но, в таком случае, что означает вся эта толпа? Что означает эта плотная масса людей, сквозь которую невозможно протиснуться?» «Это все мои люди, — последовал ответ г-на Пьетри, — в данную минуту в этой части улицы Лепелетье нет ни одного постороннего; все, кого вы здесь видите, состоят у меня на службе»».

Если таков был секрет уличного энтузиазма, которым хвалилась газета «Moniteur», то ее замечание о «добровольной иллюминации бульваров после покушения», конечно, не могло ввести в заблуждение парижан, бывших свидетелями этой иллюминации; она ограничивалась только магазинами поставщиков императора и императрицы. Даже эти люди не замедлили рассказать, что спустя полчаса после взрыва «адской машины» полицейские агенты явились к ним с указанием, что было бы уместно немедленно устроить иллюминацию, дабы показать, какой восторг возбудило в них спасение императора.

О полной изоляции императора еще в большей степени свидетельствует характер поздравительных адресов и публичных выражений верноподданнических чувств. Среди людей, подписавших их, нет ни одного человека, который так или иначе не принадлежал бы к администрации, этому вездесущему паразиту, питающемуся жизненными соками Франции, и не был бы приведен в движение, подобно марионетке, прикосновением министра внутренних дел. Газета «Moniteur» была обязана день за днем регистрировать эти монотонные поздравления императору от самого же императора в качестве многочисленных доказательств безграничной любви народа к нему за его coup d'etat. Правда, делались некоторые попытки получить адрес от парижского населения; с этой целью полицейские агенты повсюду таскали соответствующий текст; но, так как обнаружилось, что число подписей не окажется достаточно внушительным, затея была оставлена. Даже парижские лавочники осмелились отказаться подписать адрес под тем предлогом, что такое предложение должно было исходить не от полиции. Позиция парижской прессы, по крайней мере той, которая поддерживается публикой, а не казной, вполне соответствовала настроению населения. Она либо лепетала какие-то невнятные слова о наследственных правах, подобно злополучному «Spectateur», либо, подобно «Phare de la Loire»[287], цитировала полуофициальные газеты в качестве источников своих сообщений об энтузиазме публики, либо, подобно «Journal des Debats», строго ограничивалась в своих поздравлениях рамками условной вежливости, либо перепечатывала только статьи из «Moniteur». Одним словом, было совершенно ясно, что если Франция еще не была готова взяться за оружие против Империи, то она, несомненно, решила отделаться от нее при первом удобном случае.