Собрание сочинений. Том 12 - Маркс Карл Генрих - Страница 107

«Я ненавижу силу, если она не служит правому делу. Если бы какая-нибудь нация дошла до такого жалкого состояния, что оказалась бы во власти деспота, то кинжал был бы не в силах перерубить ее цепи. Бог ведет счет часам жизни деспота и готовит тиранам опасности более неотвратимые, чем кинжал убийцы».

И робкий шепот одобрения, встретивший эти слова, не вызвал профессиональной вспышки гнева у г-на Делангля, председателя суда. Но это еще не все. Стало известно, что сам Жюль Фавр доставил в Тюильри письмо Орсини императору, что император после ознакомления с письмом разрешил его напечатать, вычеркнув, как говорят, из него две фразы. Но едва был вынесен приговор, как по отношению к Орсини была проявлена крайняя жестокость, и, в ответ на его просьбу о разрешении «привести в порядок свои бумаги», на него тотчас же надели camisole de force [смирительную рубашку. Ред.].

Таким образом, становится очевидным, что здесь велась адская двойная игра. Орсини мог сообщить и действительно сообщил Пьетри разоблачения относительно участия Наполеона в движении карбонариев и тех совершенно определенных обещаний, которые он давал итальянским патриотам даже после coup d'etat [государственного переворота. Ред.], когда он еще не решил, какой тактики ему придерживаться. Чтобы склонить Орсини к сдержанности, якобы в его же собственных интересах, и тем избежать громкого публичного скандала, ему было обещано помилование, хотя ни на одну минуту не предполагалось сдержать это обещание. Такие приемы судопроизводства не новость в летописях Второй империи. Читатель, вероятно, помнит процесс Берье, сына

знаменитого французского адвоката и легитимиста. Тогда дело касалось мошенничества, совершенного одним акционерным предприятием — Docks Napoleoniens [Наполеоновские доки. Ред.]. Так вот, в распоряжении Берье-отца находилось большое количество документов, показывающих, что принц Наполеон и принцесса Матильда нажили огромные суммы на тех самых жульнических сделках, которые привели сына Берье на скамью подсудимых. Если бы Берье — величайший мастер ораторского искусства во французском стиле, искусства, основанного целиком на манере держаться, тоне, взгляде и жестах оратора, обращающего произносимые им слова, которые кажутся скучными на бумаге, в языки пламени, в электрические разряды, — если бы он огласил на суде эти документы и сопроводил их комментариями, императорский трон был бы поколеблен. Поэтому лица, весьма близко стоявшие к императору, стали убеждать Берье воздержаться от своего намерения и твердо обещали ему в уплату за молчание обеспечить оправдательный приговор его сыну. Он согласился; его сын был осужден; и отец и сын стали жертвами обмана. Тот же самый маневр и с таким же успехом был применен и по отношению к Орсини. Но это еще не все. Его убедили не только оградить Бонапарта от ужасающего скандала, но и нарушить свое молчание и скомпрометировать себя в интересах того же Бонапарта. Орсини намекнули, что император втайне сочувствует делу освобождения Италии, и тем спровоцировали его написать свое письмо. Затем была разыграна сцена с Жюлем Фавром. Письмо Орсини было помещено в «Moniteur». Нужно было припугнуть Австрию и принудить ее пойти навстречу требованиям Бонапарта, дав ей ясно понять, что Бонапарт все еще в состоянии управлять патриотическими стремлениями итальянцев.

Австрия даже сочла себя оскорбленной. Казнь Орсини должна смягчить ее гнев, но Австрии придется заплатить за это ростом ненависти к ной в Италии и удушением слабых ростков свободы печати в Вене. Такова, правильна она или нет, всеобщая трактовка дела Орсини.

Что же касается emeute [мятежа. Ред.] в Шалоне, то это лишь предварительный симптом. Даже если бы во Франции не оказалось ни одного мужественного сердца, люди просто из одного чувства самосохранения продолжали бы прибегать к восстаниям. Погибнуть в уличном бою или сгнить в Кайенне — иного выбора у них нет. Примером того, на каком основании производятся аресты, — а каждый арест может привести в Кайенну так же, как все дороги ведут в Рим, — может послужить всего лишь один-единственный факт. Известно, что некоторое время тому назад были арестованы три парижских юриста. Адвокатура, или, вернее, совет адвокатов, занялась этим делом и обратилась с запросом к министру юстиции; в ответ было заявлено, что никаких объяснений не полагается, кроме того, что упомянутые три господина были арестованы за «интриги и махинации», совершенные во время последних парижских выборов десять месяцев тому назад. Поэтому, если шалонский emeute как будто вполне в порядке вещей, то поведение в этом случае офицеров шалонского гарнизона едва ли согласуется с теми неистовыми адресами, которые представителям французской армии было приказано прислать в «Moniteur». Казармы находятся на правом берегу Соны, в то время как большинство офицеров живет на квартирах, расположенных на левом берегу, где и имел место мятеж. Вместо того, чтобы стремительно броситься во главе своих солдат на защиту Империи, офицеры из предосторожности предприняли некоторые дипломатические шаги, чтобы выяснить, не провозглашена ли республика в Париже. Об этом факте не рискнула полностью умолчать даже газета «Moniteur». Она пишет:

«Офицеры гарнизона, поспешившие в субпрефектуру, чтобы получить кое-какие сведения по поводу уже начавших распространяться слухов, прокладывали себе дорогу с саблями в руках».

«Patrie»[316] пытается по-своему осветить этот щекотливый инцидент, утверждая, что эти любознательные офицеры намеревались «арестовать субпрефекта, если бы оказалось, что он стал на сторону республики»; однако на самом деле они поспешили к субпрефекту, чтобы узнать у него, действительно ли провозглашена республика в Париже. И только получив от него отрицательный ответ, они сочли необходимым проявить свое профессиональное рвение: Кастеллан уже выехал из Лиона, чтобы расследовать их поведение. Короче говоря, в армии наблюдаются признаки недовольства. Манера, с которой армию восхваляли на страницах «Moniteur» и сделали тем самым посмешищем всей Европы, а потом просто предали забвению в угоду Джону Булю; разделение ее Бонапартом на пять отдельных армий из опасения, что придется передать верховное командование ею в руки Пелисье, который за последнее время охладел к своему патрону; пренебрежительные письма, в которых Шангарнье и Бедо отказались воспользоваться разрешением возвратиться во Францию; назначение на ответственный пост Эспинаса, вызывающего всеобщую ненависть в казармах после похода в Добруджу, и, наконец, смутное предчувствие скорых перемен в ходе событий, никогда не обманывавшее «мыслящие штыки»[317] Франции, — все это способствовало тому, что популярность расчетливых главарей армии упала. Кроме шалонских событий, об этой странной и, пожалуй, неожиданной перемене свидетельствует поведение генерала Мак-Магона во французском сенате. Его замечания относительно loi des suspects [закона о подозрительных. Ред.] отличались наибольшей откровенностью, и он один из всех раззолоченных ливрейных лакеев Бонапарта голосовал против этого закона.

Написано К. Марксом 11 марта 1858 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5285, 30 марта 1858 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые