Дикая роза - Альварес Альберто - Страница 133

…Поздним вечером, когда в доме Линаресов готовились ко сну, Леонела стала извиняться перед Рикардо за сцену в больнице.

Он сказал, что не намерен продолжать этот разговор, потому что устал и хочет спать.

— Хорошо. Пойдем спать, — покорно предложила она. На это Рикардо заявил, что намерен спать один в комнате

Рохелио. Когда же Рохелио вернется, он переберется в другую комнату. Во всяком случае, ей предстоит остаться в их комнате одной.

Агустин Кампос нередко бывал в богатых домах. Собственно, только в богатых домах он и бывал: бедным его услуги были не по карману.

Хотя очень может быть, что бедным тоже случалось желать кому-либо смерти. Но одно дело — желать смерти ближнему, а другое дело — заказывать эту смерть.

Дамочка, с которой он нынче имел дело, не нравилась ему. Он был профессионал из числа лучших в своем деле. И он не испытывал никаких чувств по отношению к своим жертвам.

Более того, он считал своим долгом, отправляя их на тот свет, причинять им как можно меньше неудобств: они у него умирали быстро и без мучений. В этом состояло его профессиональное мастерство. И была у него фирменная марка, клеймо: маленькая дырочка, почти бескровная, — во лбу или на груди, напротив сердца, — это уж как сложатся обстоятельства.

Поэтому, когда заказчица заявила, что она хочет, чтобы жертва помучилась перед смертью, Агустин поморщился, как серьезный пианист, которого попросили сыграть «бамбу».

Мало того, эта ненормальная обязательно хотела сама наблюдать, как мучится перед смертью несчастная жертва. Она говорила об этом, прямо-таки задыхаясь от желания увидеть это.

«Садистка!» — подумал Агустин с отвращением. Он попробовал возражать, но дамочка попалась решительная и не терпевшая возражений.

Агустин, может, и отказался бы. Но работы в последнее время было немного. А семья у него немалая. Всех накорми и выучи. Выбирать не приходилось. Видя сомнения наемного убийцы, Дульсина спросила:

— Я что, непонятно изъясняюсь? Просто некоторым нравится, когда умирают сразу, а другим — когда мало-помалу.

— Хотите испытать сладость мести, — важно уточнил Агустин, желая показать, что и он не лыком шит и вполне может понять тонкого интеллигентного человека.

— Вот именно! — живо подтвердила Дульсина.

— И, значит, наблюдать, — задумчиво продолжал он.

— И наблюдать, — подхватила она. Он понял, что пора набавлять цену.

— Это, сеньора, сильно усложняет дело…

И тут в комнату вошел молодой человек спортивного типа.

— Помешал? — спросил он, с удивлением разглядывая Агустина.

— Тебе что-нибудь надо, Рикардо?

— Я просто хотел сказать, что Рохелио лучше.

Он снова посмотрел на Кампоса. И перевел взгляд на Дульсину.

— Какие-нибудь проблемы?

— Никаких. Это связано с Федерико.

— Тогда я пошел, — сказал Рикардо и вышел. Агустин решил не давать немедленного согласия. Он сказал, что ему необходимо несколько дней на размышление.

В храме было пусто. Каждый шаг отца Мануэля по каменным плитам пола отдавался гулом, и казалось, что пламя свечей дрожит от него.

Отец Мануэль к концу дня почувствовал себя очень усталым. Он с удовольствием думал о том, как тихо и спокойно проведет вечер. Но последняя исповедь очень взволновала его.

И теперь ему было не до отдыха. Исповедующийся, немолодой уже человек, сообщил священнику, что не знает, как поступить: он дал слово молодой женщине, ждущей ребенка, что ничего не сообщит отцу этого будущего младенца.

В то же время исповедующийся, садовник, служивший в доме сеньоры Паулетты Мендисанбаль, очень жалел незадачливого отца, — своего бывшего хозяина, — который даже не будет знать о том, что у него появится дитя.

Таким образом, с помощью совета отца Мануэля он хотел разрешить стоявшую перед ним задачу морального плана: что простительней — оставить в неведении относительно своего отцовства молодого человека или нарушить клятву, данную девушке, да еще такой уважаемой им, как Роза Гарсиа.

Имя это Себастьян произнес непроизвольно, думая о своем. Но, услышав его, отец Мануэль сам разволновался. Сразу же выяснилось, что речь идет о той самой Розе Гарсиа, которая служила в магазине его брата Анхеля.

Да, было о чем задуматься священнику церкви Святого Франциска.

Все-таки Рохелио и Роза, как ни старались, не могли не вспомнить в своих разговорах о Рикардо и Леонеле.

В последний раз Рохелио сказал, что Рикардо признался ему: он и Леонела спят в разных комнатах, и отношения у них чисто формальные.

— Он не любит Леонелу. Он ни разу не подошел к ней после свадьбы.

— Зато до свадьбы подходил, — мрачно заметила Роза. Но тут же поспешила добавить: — Да и не интересует меня дела Рикардо и этой жабы.

Однако разговор этот не прошел для Розы бесследно. Паулетта видела, что ее дочь чем-то озабочена, напряженно думает о чем-то. Она спросила об этом Розу, и Роза не скрыла от нее своего разговора с Рохелио.

— То, что Рикардо и Леонела не близки, дает тебе надежду, не так ли? — спросила Паулетта.

— Нет, мама, — ответила Роза. — Просто похоже, что Рикардо начинает приходить в себя.

Паулетте казалось, что доктор Лаприда серьезно увлечен Розой.

Правда, когда Паулетта спросила Хермана, есть ли у него сердечная привязанность, он ответил, что нет. Но, немного помолчав, добавил, что в такую девушку, как, например, ее дочь, он мог бы влюбиться в любую минуту.

Узнав, что Рохелио выписался из больницы, Херман позвонил Розе и напомнил ей, что теперь, наконец, они могут отужинать вместе.

— Я заеду за тобой?

— Когда скажешь, — ответила она. Он поблагодарил.

— За что ты благодаришь меня? — спросила Роза.

— За то, что ты впервые сказала мне «ты».

Они договорились, что он заедет за ней в девять вечера. Задолго до девяти Томаса и Паулетта наблюдали за тем, как Роза в полной растерянности стоит перед раскрытым шкафом, заполненным платьями и костюмами, не зная, что выбрать для вечера с Херманом Лапридой.

Одно платье соблазняло ее своей расцветкой, другое делало ее еще стройнее, третье казалось очень благородным.

Глядя на ее сборы, Паулетта вдруг спросила:

— Скажи, доченька, Херман очень нравится тебе?

Была Эрлинда настоящей медицинской сестрой или нет, но Рохелио должен был признать, что белый халатик ей очень шел. Смуглая кожа Линды выглядела на фоне белоснежной ткани как роскошный морской загар, приобретенный где-нибудь в Мансанильо.

Любуясь ее молодостью и здоровьем, Рохелио испытывал сильнейшее желание ласково дотронуться до ее гладко зачесанных волос: простая прическа эта придавала ее лицу невыразимую женственность и очарование.

Внимательные глаза Линды следили за каждым желанием выздоравливающего. Ее заботливые руки то подавали ему стакан лимонада, то протягивали очищенное яблоко.

— Дом Линаресов — это осиное гнездо, — пожаловался он ей. — Там я никогда не поправлюсь.

Линда предложила ему в качестве надежной обители свой бедный дом, где о нем будут заботиться.

Но Рохелио сказал, что в этом нет необходимости. Ведь он — обладатель собственного ранчо. Мог бы провести там месяц после выхода из больницы.

Эрлинда загрустила.

— Уедешь на ранчо, и больше я тебя не увижу. Я буду скучать по тебе.

— А тебе разве не хочется поехать со мной?

Линда сказала, что она, конечно, может быть полезна ему как сиделка. Рохелио отчаянно замотал головой.

— Ты нужна мне не как сиделка. Ты нужна мне как жена. Он осторожно взял ее руку и долго целовал ее. Эрлинда молча с нежностью смотрела на него.

НОВЫЙ УДАР

Пусто было за ужином в столовой Линаресов, Рикардо отказался есть, заявив, что сыт. Он собирался куда-то уходить, но прежде чем выйти из дома, напомнил Дульсине, что завтра Рохелио выписывают из больницы.

— Тебе надо перебираться из его комнаты, — сказала Дульсина.

Рикардо считал, что в этом нет необходимости: Рохелио домой не вернется, а поедет прямо на свое ранчо.