Неразгаданное сердце - Картленд Барбара - Страница 45

Вирджиния вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Ну неужели ты не понимаешь? — спросила она. — Если я поеду к нему сейчас и скажу, кто я такая, то я никогда не смогу поверить, что его любовь столь же глубока, как моя. Я всегда буду думать, что нужна ему не я, а мои деньги! Да, я знаю, что сейчас он любит хорошенькую женщину. Когда мы рядом, мне кажется, что мы с ним одно целое, что были предназначены друг для друга с самого рождения. И тем не менее меня не оставляет одна мысль. Он женился на женщине ради денег. Он был скуп по отношению к матери, хотя в его распоряжении находилось целое состояние. Неужели ты и вправду можешь думать, что он пожертвует несметными миллионами ради женщины, о которой ему в действительности ничего не известно, кроме того, что она воспламеняет и волнует его?

Тетя Элла Мэй тяжело вздохнула.

— Я знаю англичан, — сказала она. — Для них, в отличие от остальных людей в мире, самое главное — честь семьи. Мудро ли ты поступаешь, Вирджиния, когда просишь так много? Почему тебе недостаточно того, что можно считать почти чудом: ты полюбила собственного мужа, а он полюбил тебя?

— Как бы я смогла жить с ним и терзаться днем и ночью мыслью, что единственное, что ему нужно от меня, это мое тело? — ответила Вирджиния. — Я отдалась в его власть охотно. Я подчинилась ему, потому что люблю его и потому что каждый мой нерв отзывается на его слова, прикосновения, я чувствовала, что нужна ему. Но моя любовь гораздо глубже этого, и я не могу примириться с тем, что буду для него на вторых ролях.

Тетя Элла Мэй всплеснула руками.

— Моя дорогая! — запричитала она. — Ты затеяла рискованную игру с сердцем! Ты слишком многого просишь — наверное, даже больше того, чем сама понимаешь. Все, чем сегодня является твой муж, неотъемлемо от общества, которое вырастило и воспитало его. С самого раннего детства в нем зародилось сознание, что он сам — одно звено в длинной цепи Риллов, уходящей далеко в историю. Его учили, что все его предки жертвовали чем-то ради правого дела. Они отправлялись воевать, хотя могли бы отсидеться у себя дома; они заключали браки, чтобы расширить свои владения. Они внимательно следили, чтобы род не угасал и любой, кто нарушал строгие правила, которые они сами установили, считался не только дурным или порочным человеком, но и предателем всего, что для них свято.

— Я все это знаю, — страстно заявила Вирджиния. — Ты думаешь, я не читала об этом на каждой странице их семейного архива? Я видела это по лицам предков Себастьяна, смотрящих на меня с портретов в картинной галерее и на лестнице. Возможно, ты права! Возможно, семья для Себастьяна — самое главное на свете.

Все последующие дни тетя Элла Мэй видела, как глубоко страдает Вирджиния. Она едва прикасалась к пище, и тетя частенько замечала, как ее племянница допоздна бродит по своей комнате или спускается на рассвете вниз, садится в кресло-качалку на веранде и глядит без устали на раскинувшийся за садом и полями лес. Казалось, только в лесу, под прохладными, зелеными ветвями, служившими защитой от полуденного солнца, Вирджиния находила хоть какое-то успокоение, и тетя Элла Мэй догадалась, что лес немного напоминает ей Англию.

А сейчас, глядя, как Вирджиния бродит по саду, тетя Элла Мэй отметила про себя, что она стала еще тоньше с тех пор, как вернулась. Тете уже начал мерещиться тот образ девушки, которая лежала на ферме месяц за месяцем, ни жива, ни мертва, в каком-то призрачном мире, принадлежавшем только ей одной.

— Пропади он пропадом! — снова повторила тетя Элла Мэй и вернулась на кухню. Она взяла в руки скалку и хотела продолжить свое занятие, когда услышала, что по дороге едет повозка с лошадьми. Выглянув в окно, она увидела карету, запряженную двумя лошадьми, которая мчалась во весь опор, поднимая клубы пыли.

Тетя Элла Мэй поспешно сняла фартук и машинально пригладила волосы, губы ее были плотно сжаты, а в глазах появилась настороженность. Потом она пошла к двери и распахнула ее как раз в тот момент, когда из кареты вышел герцог.

Он взглянул на тетю Эллу Мэй как-то неуверенно, будто сомневался, что это она и есть. Затем он улыбнулся и протянул ей руку.

— Мы давно с вами не виделись, — сказал он.

— Как поживаете? — церемонно осведомилась тетя Элла Мэй. — Входите, пожалуйста.

Она провела его через прохладную переднюю в гостиную с бревенчатыми стенами, с большим открытым очагом, где зимой жгли целые бревна, удобными диванами и огромными, в рост человека, креслами.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала тетя Элла Мэй. — Могу ли я предложить вам что-нибудь прохладительное?

— Спасибо, я ничего не хочу, — ответил герцог, — только поговорить с вами.

Он произносил слова почти с нетерпением, как будто не хотел терять время, и тетя Элла Мэй, усаживаясь напротив, внимательно посмотрела на него. «Он поразительно молод, — подумала она, — но чересчур худой и измотанный». У нее создалось впечатление, что перед ней человек, который довел себя до крайнего состояния.

— Думаю, вы удивлены моему появлению, — начал герцог. — Мне бы следовало заранее сообщить о своем приезде, но я уехал из Англии очень поспешно.

— Вы всегда здесь желанный гость, — тихо сказала тетя Элла Мэй.

— Я мог бы приехать и раньше, — продолжал герцог, как бы не слыша ее замечания, — но пришлось сделать остановку в Нью-Йорке, чтобы зайти в банк Чейзов. Они, как вы знаете, являются банкирами… моей жены, — прежде чем произнести последние слова, он помедлил одно мгновение.

— Совершенно верно, — подтвердила тетя Элла Мэй.

— Я хотел лично повидаться с управляющим, — продолжал герцог, — чтобы отдать ему на хранение сумму в четыреста тысяч фунтов — по-вашему, два миллиона долларов.

Наступило молчание. Потом тетя Элла Мэй поинтересовалась:

— Могу я спросить, почему вы посчитали необходимым так поступить?

В первый раз за все время разговора легкая улыбка коснулась губ герцога.

— Я бы и раньше так поступил, но у меня не было возможности, — ответил он. — Позвольте, я объясню. Для этого я здесь.

— Да, конечно, — кивнула тетя Элла Мэй, не сводя с него глаз.

— Из всех, кто окружал меня во время прошлого приезда в Нью-Йорк, — начал герцог, — вы — единственная, кого я ясно помню. Когда все так сразу навалилось — когда моя жена упала без сознания, а позже и миссис Клей слегла от удара, — вы оставались очень спокойной, рассудительной и знали, что нужно предпринять. Поэтому вы мне кажетесь единственным человеком, которому я должен все объяснить.

— Буду рада выслушать вас, — промолвила тетя Элла Мэй.

— Я надеялся, что вы так скажете, и поэтому, если позволите, я начну с самого начала.

Он помолчал немного, как бы подбирая нужные слова, а затем продолжил:

— Мой отец был прекрасным человеком. Его все уважали и восхищались им. Для меня он служил образцом с самых ранних лет. Я любил свою мать; она была красива, а мне она всегда казалась какой-то заколдованной принцессой. Но, подрастая, я стал понимать, что она доставляет много беспокойства моему отцу, и несмотря на свою любовь к ней, он часто сердился на нее.

Герцог бросил взгляд на тетю Эллу Мэй и сказал:

— Безусловно, наш разговор строго конфиденциален. Надеюсь, это не нужно уточнять?

— Нет, конечно, — подтвердила тетя Элла Мэй.

— Кажется, мне было лет четырнадцать-пятнадцать, — продолжал свой рассказ герцог, — когда я понял, что так беспокоило моего отца. Моя мать без конца играла на деньги. Азарт был у нее в крови, она ничего не могла с собой поделать. Она была по-настоящему счастлива только с картами в руках; каждый день она стремилась сделать не меньше десяти ставок на скачках, каждый вечер после обеда у нее загорались глаза, когда появлялся шанс оказаться за карточным столом, или сыграть в рулетку, или принять участие в любой другой азартной игре.

Позже я узнал — сейчас не помню точно, но, кажется, от слуг, — что отец платил ее долги и не однажды, а много раз подряд. При каждом случае она давала клятвенные обещания, что если и будет делать ставки, то чисто символически, но никогда не могла сдержать своего слова, и каждый раз, когда это случалось, он огорчался все больше и больше.