Книга нечестивых дел - Ньюмарк Элль - Страница 46

Глаза Марко сузились.

— Зачем в Рим?

— Старший повар должен готовить для папы.

Мой товарищ фыркнул.

— А ты-то ему для чего нужен?

— Я его ученик.

— Ах вот что! — Марко сунул мешок под мышку. — Не сомневаюсь, ты отлично отъешься в Риме. — Он повернулся, собираясь уходить. — Я беру свои кости и не смею тебе мешать.

— Марко, зачем ты так?

— Как? Как голодный человек?

— Марко…

— Счастливого пути, Лучано.

Он махнул рукой и исчез.

Великие города Италии — словно разные цветы в одном саду. Венеция — пышное кружево алых с коричневой каймой лепестков азалии — своеобразное торжество разложения. Мраморные дворцы сантиметр за сантиметром уходят под воду, каждую зиму море заливает улицы Венеции по щиколотку, и горожане предаются в этом водяном царстве веселью и прелюбодеянию. Бахус глумится над костлявой с косой, и музыканты, не помня себя, бешено играют на площади Сан-Марко, пока костлявая шлюха облизывает похотливым языком накрашенные губы.

После Венеции я считал, что представляю себе распущенность, но оказался не готов к двуликому, золотисто-рыжему изобилию Рима, этой венериной мухоловке[35] с ее экзотической красотой и пристрастием к плоти. Рим был старше Венеции, имел за плечами столетия и успел довести до совершенства искусство лживости. В то время как остальная Италия напевала народные мотивы, в Риме гремели древние гимны, мизерно восхваляющие мораль. Непререкаемый образ святого города скрывал борьбу за власть не на жизнь, а на смерть, идущую на фоне его золоченых куполов и расшитых одежд. Если Венеция — потаскуха, то Рим — убийца.

С тех пор меня не покидает убеждение, что иллюзию безгрешности Рима создает сирокко, дующий две трети дней в году. Соленый южный ветер нагоняет на небо низкие серые облака. От него во всех укромных уголках расцветает плесень, на каменных стенах проступают лепрозные пятна сырости, а люди чувствуют себя так, словно их носы и головы набиты хлопком, и за запахом фимиама не ощущают вони разложения.

Запахи способны пробуждать воспоминания, и с их помощью я могу описать разницу между римской кухней и нашей. В Венеции старший повар Ферреро подвешивал травы сушиться к стропилам, и они наполняли воздух воспоминаниями о саде, а ветерок с моря разносил по помещениям аппетитные ароматы.

В Риме кухня находилась под землей, и свежий воздух не мог развеять скапливающиеся запахи. Вместо трав старший повар Борджа подвешивал к потолку подернутые патиной плесени испанские окорока, а в углу в клетке сидел мрачный леопард и грыз кусок сырого мяса. По его низкому, леденящему рыку и безжизненным желтым глазам никто бы не заподозрил, что некогда это животное было деятельным, энергичным созданием. Его метания по клетке удручали и напоминали о моей клаустрофобии. Но Борджа привык тешить свою страсть к диким животным, и присутствие леопарда на этой пресыщенной кухне никого не удивляло. От затхлого мяса и зверя в неволе несло дикостью и мертвечиной.

В Риме все, даже еда, отличалось немыслимой в других местах неумеренностью. На второй день нашего пребывания в Вечном городе я сопровождал старшего повара на рынок. И разинул рот, словно деревенщина, при виде скелета лебедя, обмазанного утиным и гусиным паштетом, украшенного перепелиными перьями и посаженного на страусиные яйца — пять птиц убили и испортили, чтобы устроить витрину. Я удивлялся, глядя на бледную голову теленка в заливном с гвоздикой во рту — один голубой глаз смотрел на проходящих, другой был закрыт, словно кривлялась и подмигивала сама смерть. Тонкие как бумага ломтики сыро-вяленой ветчины прошутто цвета поблекшей крови окаймляли бежевые дольки дыни. За другим прилавком торговец горделиво возвышался над горой трюфелей — большие, как яблоки, и черные, словно грех, эти бородавчатые комки с мускусным плотским запахом были выкопаны свиньями из суглинистой почвы провинции Перигё. Потом ахнул при виде фантастического зрелища: свежего мяса зебры, кровавые ломти которого были разложены на расстеленной полосатой шкуре животного и казались циничными. Мясо зебры напомнило мне о леопарде Борджа.

Мне не терпелось посмотреть на этого Борджа — богатого испанца, купившего себе титул папы Александра VI, но синьор Ферреро строго-настрого приказал мне не высовываться и держать рот на замке. Я почти отчаялся увидеть великого человека, когда старший повар папы, кастилец, недовольный нашим присутствием на кухне, потребовал, чтобы я чем-то занялся.

— Почему этот парень здесь? Только путается под ногами.

Синьор Ферреро щелкнул пальцами.

— Лучано, иди помогать горничным.

Я поспешно освободил служанку от подноса с блюдами и стал подниматься вслед за ней в столовую. Римские горничные, робкие женщины с напряженными лицами, были еще более запуганы, чем у нас, в Венеции. И неудивительно: они прислуживали одному из самых могущественных и безжалостных людей в мире.

В тот день Борджа собирался обедать с герром Лореном Бехаймом, и горничная дважды проверила поднос, прежде чем внести его в столовую. А я, по своему обыкновению, встал за дверью для слуг, откуда можно было все видеть и слышать.

И вот он появился! Главные двери распахнулись, и в зал, как крепкий жеребец, влетел Родриго Борджа. Поприветствовал Бехайма зычным, полным энергии голосом. Широкий в плечах, мускулистый, он шел воинственной походкой — подбородок с ямочкой выставлен вперед, еще в дорожной одежде, с хлыстом в руке, запачканные сапоги звякают по мраморному полу, на каждом пальце золото и драгоценные камни. Мужчина до мозга костей, он любил женщин и лошадей; смуглолицый, ладно скроенный, с квадратными кистями, крупным носом и ноздрями, трепетно вбирающими жизнь. Косматый, с волосатыми руками, с вечно пробивающейся щетиной на лице и копной жестких волос, послушно седеющих только на висках. У него были густые брови; живые, умные карие глаза пронзали насквозь. Он ослеплял белозубой улыбкой — настоящий пират. Вошел смеясь. А почему бы и нет? Он был богат, обладал властью, и заполнил собой зал словно атакующий бык.

Герр Бехайм встал и поклонился.

— Ваше святейшество.

— Садитесь, Лорен. — Борджа оседлал стул и рассеянно махнул рукой в сторону двери для слуг. К нему немедленно бросилась горничная с подносом с оливками, хлебом и графином испанского хереса в руках. Борджа предпочитал еду и напитки из своей страны. — Скажите, Лорен, как мне лучше использовать этого старого венецианца? — Он отпустил служанку, разлил вино в два бокала и один подал астрологу.

Бехайм принял херес и учтиво кивнул.

— Ваше святейшество, дож верит или хочет верить, что в книге содержится формула вечной юности, — улыбнулся астролог.

Борджа поставил бокал на стол и воскликнул:

— Замечательно! — Рассмеялся, запрокинув голову, ударил себя по колену и спросил: — Он, может, даже слышал об апокрифических Евангелиях?

— Думаю, да. Но настолько поглощен мыслью о своей смертности, что не понимает их значения. И еще: он уверен, будто существует только одна книга. Хотя нет сомнений, что сделаны копии и о них знает достаточное число людей. Но дож слишком увлечен поисками книги с формулой бессмертия.

— Отлично! — Борджа казался удивленным и в то же время довольным. — Каковы будут наши дальнейшие действия?

Бехайм откинулся на спинку стула и поводил бокалом с хересом у носа.

— Вам не следует выступать с осуждением книги просто за богохульство. Объявите народу, что она под защитой еретиков и сатанистов, и назначьте за нее награду, гораздо большую той, что предложил дож. Это привлечет его внимание.

— Не знаю… — Борджа поболтал в бокале вино. — Разумеется, я властен осуждать то, чего добиваюсь сам. Но людьми стало трудно управлять. Возмутители спокойствия во Флоренции баламутят народ, подбрасывают разные мысли, и люди стали любопытны. Обнаглели настолько, что думают только о себе. Не то что в былые времена. Если назначить слишком высокую награду, кто-нибудь в самом деле может найти эти Евангелия и воспользоваться ими против меня.

35

Разновидность насекомоядного растения.