Уроки куртизанки (Заветное желание) (Дезире — значит желание) (Желание сердца) (Другой перевод) - Картленд Барбара - Страница 51

— Да, я знаю, — отозвался герцог, — но наши планы должны быть изменены. Нынешние обстоятельства настоятельно требуют, чтобы мы уехали тотчас.

— Но почему?

— К сожалению, я не могу объяснить вам этого сейчас. Я только прошу поверить мне, что это крайне безотлагательное дело и мы должны вернуться немедленно.

— Вы получили письмо… телеграмму… ваша мать больна? — спросила Корнелия.

— Ничего подобного, — раздражаясь, проговорил герцог. — Это касается личных дел, и позвольте посвятить вас в них в свое время. Как скоро вы сможете собраться?

— Этот вопрос относится к Виолетте, я полагаю, — ответила Корнелия.

— Хьютон спустит вниз мои саквояжи в течение получаса, — сказал герцог. — Дадите ли вы соответствующие указания вашей служанке?

— Да, разумеется, раз вы этого желаете.

Корнелия направилась в свою спальню. Герцог барабанил пальцами по столу с видом человека, почти полностью потерявшего самоконтроль.

Корнелия передала Виолетте указания герцога.

— Если ты не управишься сама, то позови на помощь горничную, — сказала она.

Вместо того чтобы вернуться обратно в гостиную, Корнелия села на софу. Она чувствовала, что не сможет сейчас находиться рядом с герцогом. В его присутствии сердце ее бешено колотилось, и ей приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы не броситься в его объятия. Ей хотелось притянуть к себе его расстроенное лицо, нежно провести пальцами по его измученным бессонницей глазам, прошептать на ухо правду — что Дезире здесь, рядом, в пределах досягаемости его губ. Она догадывалась, какие страдания он должен испытывать, и задавалась вопросом, спрятал ли он ее записку у сердца и целовал ли ее так же, как она целовала письма, полученные от него.

Она любила его — великий боже! Как она любила его. И так тяжело было ей позволить ему быть несчастным, хотя только через страдания, отпущенные ему, могли они вместе достигнуть настоящего счастья. С железной решимостью Корнелия заставляла себя размышлять хладнокровно. В последние недели она приобрела способность разделять свои мысли и чувства на две отдельных составляющих.

Скрытая и сдержанная в присутствии своего мужа, Корнелия чувствовала, что стеснительность, столь ей присущая, исчезает, стоит ей снять темные очки и превратиться в Дезире.

Теперь даже сложнее, чем прежде, было продолжать притворство. Экстаз прошлой ночи смел последние барьеры ее косноязычия. Когда она вспоминала свои речи, свои слова, которые слетали с ее губ, пыл ее поцелуев, восторг их любви, то знала, что никогда впредь она не сможет быть неловкой или косноязычной. Она могла стесняться, но только пылкости и страстности своих чувств.

Корнелия ощутила сладострастный трепет от своих мыслей и прижала руки к лицу. А что, если он не выдержит испытания, что, если он недостаточно сильно любит ее? Найдет ли она силы отказаться от любви, которая не смогла достичь тех высоких требований, которые она предъявляла к ней?

— Я должна быть сильной — я должна! — громко произнесла Корнелия.

— Вы сказали что-то, ваша светлость? — спросила Виолетта с другого конца комнаты.

— Только сама себе.

— Я уже готова, ваша светлость, — сказала Виолетта, завязывая широкий ремень вокруг выпирающей крышки саквояжа.

— Я сообщу его светлости, — произнесла Корнелия.

Она открыла дверь, ведущую в гостиную. Герцог сидел в кресле перед потухшим камином, обхватив голову руками. На секунду Корнелия была обезоружена представившейся ей картиной. Она не могла причинять ему такие муки, такие страдания! Еще секунда, и она была готова броситься к нему, упасть на колени…

Но хоть герцог и не слышал ее шагов, какое-то шестое чувство подсказало ему, что за ним наблюдают. Резко вскинув голову, он вскочил.

— Вы готовы?

Его голос был столь резок, что Корнелия запнулась на пороге.

— Да, я готова, — машинально произнесла она.

— Хорошо. Мы сядем на четырехчасовой поезд, отправляющийся с Гар дю Норд. Думаю, мне удастся зарезервировать места. Надеюсь, что поездка не окажется слишком неприятной.

Его надеждам не было суждено оправдаться.

Как вспоминалось Корнелии позже, это было кошмарное путешествие. Оказалось невозможным в последний момент зарезервировать купе в поезде, переполненном отдыхающими, возвращающимися в Англию.

Они достигли Булони поздно ночью и были вынуждены остановиться в отеле на набережной, чтобы с утра попасть на первое же судно. Корнелия была чересчур взволнована происходящим, чтобы беспокоиться о собственном комфорте, а герцог, снедаемый обуревавшим его желанием вернуться домой как можно скорее, почти не воспринимал окружающее. Но выражение лиц Виолетты и Хьютона красноречиво свидетельствовало об их мучениях.

Единственное, что в действительности беспокоило Корнелию, это причина их столь поспешного отъезда. Она не могла догадаться, что побудило герцога изменить их первоначальный план, и с трудом удерживалась от расспросов.

После предыдущей бессонной ночи она чувствовала совершенную усталость и надеялась, что сможет отдохнуть в отеле в Булони, но всю ночь напролет гудели пароходы, продолжалось уличное движение, доносились крики и пение, до тех пор, пока Корнелия наконец не отказалась от попыток уснуть и села возле окна. Ей вспомнились слова герцога.

— Если ты когда-нибудь разлюбишь меня, я совью жгут из твоих волос и удавлю тебя!

— А если ты…разлюбишь меня?

— Я никогда никого не любил и не полюблю так, как тебя! Все, о чем я грезил и чего желал, явилось мне в тебе одной.

— Предположим… что скоро… ты разочаруешься?

— В тебе? Дорогая, как же мало ты знаешь, что я чувствую к тебе! Жизнь моей жизни, сердце моего сердца, это истинная любовь!

Корнелия наблюдала за тем, как наступал рассвет, серый и мрачный. Ночью поднялся сильный ветер, и с наступлением утра она увидела, что море пришло в неистовство и пенящиеся волны обрушиваются на берег.

Они поднялись рано, готовые к плаванию, но им было сказано, что капитан желает выждать, пока шторм утихнет хотя бы немного. Поэтому наступил полдень, прежде чем они смогли покинуть Булонь и спустя два часа причалили в Фолкстоне.

Лил проливной дождь, и Корнелия не могла испытывать жалости к герцогу, а временами даже возмущалась им. Сама она была совершенно измучена к тому времени, когда с наступлением ночи они достигли Лондона. Казалось, разумнее всего было бы заночевать в Роухэмптон-Хаус, невзирая на то, что прислуга не ожидала их, но герцог обнаружил, что, хотя они пропустили два поезда до Котильона, есть еще один, который отправляется из Лондона в одиннадцать часов.

Неужели этот безжалостный, напрочь забывший о ее удобствах человек был тем же самым мужчиной, что, целуя грудь Корнелии, говорил:

— Ты еще дитя, и я должен защищать тебя! Ты еще ребенок, и я должен учить тебя! Ты всего лишь маленькая девочка, хотя пытаешься заставить меня поверить в то, что ты женщина! Моя милая, глупенькая, дорогая, ты в самом деле думала, что меня введут в заблуждение твои накрашенные губы и нарумяненные щеки?

— Ты обманулся… в ту первую ночь… у «Максима».

— Но лишь до того момента, как я взглянул в твои глаза и увидел в них невинность и чистоту.

Было в них еще кое-что — боязнь. Ты боялась меня, потому что я — мужчина, и в то же время тебя влекло неизведанное. Краска то приливала, то отливала с твоих щек! Ах, моя глупенькая и маленькая, ты в самом деле думаешь, что такая женщина, как ты, могла бы притвориться?

— Ты… смеешься надо мной!

— Только потому, что я вне себя от счастья!

Ты не можешь представить себе, как я боялся потерять тебя, — но теперь, теперь ты моя!

На Паддингтонском вокзале они долго ждали поезда. Покинув наконец Лондон, после нескончаемого нудного путешествия, около часа ночи они прибыли на станцию, но впереди их ждала еще поездка до замка. Хорошо еще, что телеграмма, отправленная ими из Лондона, гарантировала, что экипаж будет ожидать их на станции и к их прибытию в замке все будет готово.