Они учились в Ленинграде - Ползикова-Рубец Ксения Владимировна - Страница 22

22

Входит в комнату Нина Александровна. Мне трудно взглянуть ей в лицо.

Она выходит в переднюю и беззвучно плачет. А у меня нет слов утешения. Мать нельзя утешать, когда гибнет ее ребенок. Сама Нина Александровна похожа на тень.

Узнаю, что завтра мать и сестра отвезут Олю в больницу. Нина Александровна, прощаясь со мной, спрашивает:

— Ведь правда, — в больницах многие поправляются?

24 апреля 1942 года

Сегодня умерла Оля. Смерть ее очень тяжела. Из этой девочки, несомненно, вырос бы прекрасный человек.

25 апреля 1942 года

За благом вслед идут печали, Печаль же — радости залог.

Какие замечательные строки! Мы сейчас так и живем: скорби и глубокие радости чередуются почти ежедневно.

Сегодня радостный день. Гороно объявил весенний прием детей во все классы средней школы. Ребята будут учиться в тех классах, в которые перешли весною 1941 года. За полтора месяца занятий они должны вспомнить и повторить то, что они учили в прошлом году. Школа вновь станет большой, шумной, веселой.

По радио известили население, что с 3 мая в школах будет трехразовое питание для учащихся.

В несколько дней наш коллектив школьников вырос с семидесяти девяти до пятисот сорока семи человек.

28 апреля 1942 года

Несмотря на усталость, вечером пошла в райком на лекцию: «Война на Тихом океане».

После лекции по затемненным улицам иду домой с работником Октябрьского райкома партии.

— Летом, — говорит он мне, — учителя поедут с детьми на сельскохозяйственные работы.

— Но куда же? — удивляюсь я. — Кругом фронт.

— Не беспокойтесь. Всё продумано до мелочей и согласовано с военным командованием. Врачи говорят, что солнце и воздух очень нужны детям после нашей зимы. Всем огородникам будут давать продукты по нормам рабочего снабжения.

1 мая 1942 года

День яркий, солнечный. Всюду красные флаги. Свежий морской «ленинградский» ветер играет их полотнищами.

Сегодня в школе мы собирали родителей наших будущих учеников, чтобы объяснить им, почему занятия возобновляются в конце года и какой распорядок будет в школе.

С утра шла стрельба из тяжелых орудий, и мы боялись, что обстрел помешает нам провести собрание.

Противник стрелял систематически, через каждые пятнадцать минут.

— Сейчас снаряд попал в сад напротив, — говорит женщина, вбежавшая в школьный вестибюль.

Страшный грохот и звон разбитых стекол. Снаряд упал около школы, на проспекте Майорова. В зале нет ни одного уцелевшего стекла, даже фанера вылетела из рам. Весь пол засыпан кирпичами и строительным мусором.

— Хорошо, что мы еще не начали здесь собрания, — говорит Антонина Васильевна, — придется перенести скамейки в проходной зал. Сомневаюсь, чтобы родители пришли под таким обстрелом.

Учителя и уборщицы переносят скамейки в зал, выходящий окнами во двор.

К 13 часам зал полон. Ленинградцы привыкли к обстрелам, а начало занятий в школе и обещанное горячее питание для детей живо интересуют родителей.

— И как это вы справитесь: с одними повторять, других готовить к экзаменам! Какое-то очень сложное расписание придется составлять, — беспокоится мать Майи, сама в прошлом школьный работник.

— Ничего, справимся, — говорит Антонина Васильевна.

15 мая 1942 года

4 мая начались в школах занятия со вновь принятыми детьми.

Погода в этот день была ужасная: ветер и мокрый снег с дождем. В школе холодно, дует из всех щелей.

Мы отвыкли от такой массы ребят, а дети, не учившиеся зимой в школах, отвыкли от всякой дисциплины.

К счастью, в самый для нас трудный день — 4 мая — не было ни обстрелов, ни воздушных тревог.

Наши «зимняки» на высоте. Они чувствуют себя хозяевами школы и деятельно нам помогают, особенно во время тревог и обстрелов.

Вчера во время воздушной тревоги в вестибюле я заметила мальчика лет девяти.

— Мальчик, почему ты не в убежище? — спрашиваю я. — Твой класс, верно, давно там.

Мальчик отвечает, гордо подбоченясь:

— Ну, я не трус, чтоб прятаться в убежище.

— Так мы такого храбреца снесем, — заявил кто-то из наших мальчиков и, схватив его на руки, понес.

Дети оживают на наших глазах, шалят, звонко смеются.

В начале урока не успеешь открыть журнал, как слышишь:

— Какая сегодня лапша была замечательная!

— Смотрите, Володя за три дня порозовел!

Ленинград — город-фронт — благодаря заботам о нем Родины мог организовать такое питание школьников. Это замечательное дело привело к тому, что уже в мае среди школьников не было ни одного случая смерти.

17 мая 1942 года

Райком ВЛКСМ проводит воскресник. Старшие учащиеся должны выехать на станцию Пери и копать гряды для посадки овощей.

Я считала невозможным отпустить на эти работы тех, у кого дистрофия еще ярко выражена. Но они бурно протестовали.

— Я не хочу оставаться. Ехать в поезде так интересно! Лес, поле увидим. Отпустите, — просили ребята.

— И можно набрать крапивы, щавеля, — говорил более практичный ученик.

— Не лишайте ребят поездки! — убеждали меня Миша и Аня.

Еще раз прошу врача осмотреть всех желающих ехать и отобрать наиболее сильных. Даю наказ старшей пионервожатой не перегружать их работой.

Вечером все возвращаются и привозят мне огромный букет черемухи.

— Самое трудное было — выполнить ваше указание беречь слабеньких, — говорит старшая пионервожатая. — Они сердились, и дело доходило до слез.

— Ну и правильно, — говорит Аня. — Ведь ребята не на прогулку ездили; никому не хотелось отставать от других. — И затем добавила мне шепотом: — Не сердитесь. Мы их на подъем целины не пускали. Выбирали для них работу полегче. Только пусть они не знают.

10 июня 1942 года

Сегодня директора и завучи вызваны на заседание в РОНО по вопросу эвакуации учителей.

Иду с тяжелым сердцем. Неужели и мне будет приказано эвакуироваться?

Антонина Васильевна приносит на заседание список учителей. Против каждой фамилии указаны возраст, количество пропущенных по болезни уроков и общее состояние здоровья.

В списке — фамилии Лидии Михайловны и Марии Николаевны.

Лидия Михайловна очень ослабела, тяжело хворает, но почему нужно уезжать Марии Николаевне? Правда, она болела зимой, но теперь чувствует себя лучше.

— А имеем ли мы право человека в семьдесят два года подвергать риску второй такой зимы, как минувшая? — спрашивает меня неизменно мудрая Антонина Васильевна.

Администрация школ должна убедить учителей уехать. Говорят, что в следующем учебном году во всем городе занятия будут проходить только в нескольких школах. А на «Большой земле» ленинградские преподаватели будут очень нужны.

В школе собираем педагогов, которым следует уезжать.

После слов Антонины Васильевны о необходимости эвакуации — гробовое молчание. Людям трудно уехать из Ленинграда, стать ему не нужными. Я понимаю, как это тяжело.

Наконец томительное молчание нарушено. Говорит Лидия Михайловна:

— Я. не хочу уезжать, но я много хворала, не могла работать, как другие, и должна подчиниться приказу.

Она за блокаду потеряла мужа и сестру. Но мы знаем и другое, чего не знает она: на подступах к Ленинграду убит ее единственный сын Борис. А может быть, и она знает, но не подает виду.

Мария Николаевна говорит с грустью:

— Я понимаю, что человек в семьдесят два года может стать обузой в Ленинграде. Но здесь знают, что я могу работать, а там кто этому поверит?

— Но ведь вы поедете к своим? — спрашивает Антонина Васильевна.

— Да, конечно. Но я не могу жить без работы в школе. Впрочем, не стоит говорить обо мне, — я еду.

На другой день она приносит и дарит мне на память чудесную чайную чашку Ломоносовского завода.

— И еще я вам принесу хорошей бумаги.

Лидия Михайловна спрашивает всех нас, кто в чем нуждается, и дарит вещи в зависимости от «заказов». Эвакуируются не только учителя. На улицах люди сидят на тюках, ожидая транспорта. Шторм на Ладожском озере несколько задерживает отъезд.