Желание сердца (Дезире — значит желание) (Другой перевод) - Картленд Барбара - Страница 35

— Снимите обручальное кольцо, — сказала она. — Сегодня вы не замужем, мадемуазель.

Корнелия исполнила пожелание, и Рене положила кольцо на туалетный столик.

— Черные перчатки, Мари, — сказала она. — А теперь наконец, моя прелестная англичанка, можете взглянуть на себя.

Она подвела Корнелию к зеркалу, освещенному с обеих сторон. В первую секунду Корнелия решила, что ошиблась — то, что она увидела, было не отражением, а портретом незнакомой прелестной женщины. Затем поняла, что перед нею она сама. Это было невероятно — такие перевоплощения происходят только в мечтах, но в реальности — никогда.

Похоже, даже ее лицо изменилось. Исчезла не только несчастная униженная жена герцога Роухамптона, но и Корнелия из Роусарила тоже пропала. Напряжение и мука последних двух дней и тот факт, что она почти ничего не ела, отразились на лице Корнелии: она очень похудела, и глаза теперь выглядели огромными.

Изумительной формы, опушенные длинными темными загнутыми ресницами, они были цвета лесного ручья, в котором купается весеннее солнце. Темно-зеленые, расцвеченные золотыми огоньками, они, казалось, меняются от каждого чувства, каждой эмоции, которую переживала Корнелия. Сейчас, когда зрачки расширились от радостного волнения, глаза сияли и сверкали так, что если бы кто-нибудь бросил на Корнелию взгляд, то заметил бы только глаза, не обратив внимания ни на что другое.

Все остальные черты, изящные и тонкие, полностью подчинялись глазам. Только губы были заметны — яркие, зовущие, так не похожие на бледный дрожащий ротик, боявшийся произнести слова любви.

Корона из волос на голове блестела мягким приглушенным светом, вызванным к жизни руками Мари. Это была гордая, прекрасно вылепленная голова, посаженная на высокую шею, с достоинством и уверенностью, порожденной сознанием собственной красоты, в которую, однако, еще верилось с трудом.

Впервые Корнелия поняла, почему все наряды, купленные в Лондоне, не шли ей. Яркое пламя кружев подчеркивало белизну и красоту кожи. Рене словно угадала ее мысли:

— Вы должны носить только сочные, чистые цвета или черный. У вас, что удивительно, кожа, как у испанки, чудесного цвета магнолии, которому завидуют все женщины, но белый, желто-коричневый и другие пастельные тона придают ей желтоватый оттенок и убивают ее чистоту.

— Я запомню, — просто сказала Корнелия.

— А теперь, Мари, — улыбнулась Рене, — шляпку с красными перьями и накидку из чернобурки.

— Шляпку? — удивленно переспросила Корнелия.

— Вы увидите, что в «Максиме» все носят шляпки, — ответила Рене. — В Париже к вечернему платью подобает надевать шляпу. Только англичанки оставляют вечером без украшения свои плохо уложенные волосы.

Шляпка из черного бархата с пышными перьями под цвет платья и длинные раскачивающиеся бриллиантовые серьги, поблескивавшие из-под полей, безусловно, шли ей. Мари принесла накидку из чернобурой лисы, чтобы Корнелия обернула ею плечи во время поездки в карете, Рене приколола шляпку с изумрудно-зеленой эгреткой, и обе былиполностью готовы.

— Одну минуту, — обратилась Рене к Корнелии, когда та повернулась к двери, торопясь отправиться в путь. — Важно, чтобы вы помнили: человек видит то, что ожидает увидеть. Ваш муж не ожидает увидеть вас, поэтому он даже на секунду не представит, что это блестящее красивое создание, которое я привела с собой как подругу, может оказаться его женой. Хочу предупредить вас затем, что если он подойдет поболтать с нами, вы должны высоко держать голову, смотреть ему в глаза и не бояться. Ваш французский очень хорош, и поэтому вы с легкостью изобразите акцент.

— Я попытаюсь, — сказала Корнелия. — Вы в самом деле думаете, что он заговорит с нами?

Эта мысль приводила ее в ужас.

— Я знаю вашего мужа много лет. Если он сейчас в «Максиме», то, несомненно, подойдет ко мне. У вас хватит храбрости предстать перед ним?

Корнелия глубоко вздохнула:

— Я сделаю все, что вы скажете, мадам. Вы правы — он меня не узнает.

— Когда играешь роль, всегда важно помнить, что и в мыслях своих нужно оставаться тем, кого изображаешь. Вот почему с этого момента Корнелии, герцогини Роухамптон, больше не существует. Вы моя подруга, я дам вам имя и буду всегда вас называть только этим именем. Как мы ее назовем, Мари?

Последний вопрос Рене задала на французском.

— Думаю, не трудно будет придумать что-нибудь подходящее, мадам, — ответила Мари. — Mademoiselle est elegante, desirable![3]

— Довольно! — воскликнула Рене. — Дезире! Идеальное имя, дитя мое, для вашего второго я, ведь оно означает «желанная». Как сказала Мари, вы соблазнительны и желанны — женщина, которую все мужчины захотят узнать и полюбить.

— Я постараюсь оправдать свое имя, — робко произнесла Корнелия. — Благодарю, мадам! Большое спасибо, Мари. Никогда не думала, что со мной произойдет нечто подобное. Я чувствую себя так странно. Мне страшно и в то же время радостно.

— Отлично, — сказала Рене. — А теперь покажемся Арчи.

Они вместе прошли по коридору и вновь оказались в гостиной. Арчи сидел в удобном кресле и читал «Вечерний Париж». Когда появилась Рене, он поспешно вскочил, затем взглянул на Корнелию, по выражению его лица она поняла, что он не узнал ее.

— Ну, Арчи, что ты думаешь о моей работе? — спросила Рене.

— Боже милосердный, не хочешь ли ты сказать, что это Корнелия? Клянусь, я подумал, что передо мной какая-то незнакомка. Честное слово — это невероятно!

— Ты в самом деле считаешь, что Дрого не узнает меня? — спросила Корнелия.

— Если это произойдет, он окажется чертовски проницательным, гораздо умнее меня. Рене — ты гений!

— Материал был хорош, — ответила Рене. — Твоя маленькая кузина — просто прелесть.

— И я теперь так буду думать! — воскликнул Арчи. — Хотя раньше этого не понимал.

— А теперь, Арчи, выслушай то, что я уже сказала твоей кузине. С этого момента мы с тобой забыли о герцогине Роухамптон. Это моя подруга, Дезире… Дезире Сен-Клу, которая приехала в Париж меня навестить.

— Понятно, — улыбнулся Арчи. — А теперь в «Максим»

— Мы не слишком опоздаем? — забеспокоилась Корнелия.

— Опоздаем? — Рене и Арчи рассмеялись. — Веселье в «Максиме» продолжается до рассвета, а публика съезжается в основном к полуночи, так что мы приедем даже рано.

Корнелия больше ничего не говорила, но, пока они ехали в карете, все время думала, удастся ли им застать герцога. Карета замерла у простого, даже заурядного, входа в знаменитый ресторан, и Корнелия невольно почувствовала разочарование. Она ожидала увидеть нечто впечатляющее, даже фантастическое.

Но стоило ей переступить порог, отдав накидку смотрителю, и пройти по коридору, как перед ней открылась вся праздничность и яркость «Максима». Квадратный зал в золоченом и пурпурном убранстве, весь в зеркалах, играл как бокал шампанского, в котором поднимаются пузырьки воздуха. Вся атмосфера была искрометной. Звучала музыка, заставлявшая нетерпеливо постукивать ногой об пол и ритмично двигаться в такт бурлящему веселью. Там были красивые женщины, все в вечерних платьях с большими декольте и в шляпках с перьями. На красавицах сверкало много драгоценностей, которые, однако, сияли не ярче их блестевших глаз и улыбающихся губ.

Во всех угадывалось что-то, давшее ясно понять Корнелии, несмотря на ее простодушие, что они принадлежат совсем к другому миру, чем те знатные дамы, которых она видела в Лондоне, и тем не менее, в них не было ничего вульгарного или агрессивного. Яркие и красивые, как цветы, они держались непосредственно, как дети, веселящиеся на балу.

Позже Корнелия узнала, какой мудрый порядок был заведен в «Максиме», по которому только верхушке Парижа, сливкам полусвета разрешалось посещать это заведение, и что Гюго, метрдотель, с ястребиной зоркостью выслеживал тех, кто пытался усыпить его бдительность и низвергнуть высокие стандарты, сделавшие этот ресторан самым известным в Европе местом развлечений.

3

Мадемуазель так элегантна и соблазнительна! (фр.).