Меня не купишь - Касарьего Мартин - Страница 19

Годо посмотрел наверх.

— Я не знаю. Все это дерьмо, в котором ты копаешься…

Гарсиа включил музыку на всю мощь. Для Однорукого и Кувшина это прозвучало как приказ. Действуя в паре, они сломали ему следующий палец. На сей раз — средний на той же руке. Когда они отпустили Годо, он, как зомби, зашатался и сбил две фигурки из скульптурной композиции «Рождество»: два волхва упали и сломали шеи. Гарсиа уменьшил громкость. Годо плакал, стоя на коленях. Жалкий мальчик на побегушках, приторговывающий наркотой в розницу, ворующий из автомобилей магнитолы и прочую мелочь. Если ему вздумалось подпрыгнуть повыше или скакнуть в сторону, это была самая большая ошибка в его жизни. Однорукий заметил урон, нанесенный рождественской композиции, выдвинул ящик столика, на котором стоял телефон, и достал тюбик с клеем. Должен признать, картина была не из приятных, она вряд ли доставила бы удовольствие даже самым бывалым и привычным к насилию, вроде меня, но мне было полезно увидеть в деле тех, кого предстояло убить.

— Ты закончишь свои дни в корзине с грязным бельем, малыш, — с угрозой произнес Гарсиа, опять оказавшийся в фокусе камеры. — Подумай хорошенько, прежде чем сделать это. Не надо бояться. Два пальчика — это так, ерунда, ты их быстро вылечишь. Ты ведь не увлекаешься ни баскетболом, ни регби? Мы еще и не рассердились как следует. Настоящие проблемы появятся, если эти шесть килограммов так и не обнаружатся, но уж тогда все, кранты, тебя действительно возьмут за задницу. Три недели тому назад некий Хуан шатался тут, предлагал всем кокаин. И мне сразу рассказали об этом. По чистой случайности описание этого самого Хуана сильно напомнило мне твою внешность ободранного кота, мальчик. Не так уж много тебе отпущено везенья, не израсходуй весь запас слишком быстро. Советую тебе выложить все, что знаешь, а вздумаешь петь, как Монтсеррат Кабалье в д?ше, — сам увидишь, мне плевать на сто тысяч малюток святого Луиса и на их мамашу.

Пока Гарсиа говорил, Однорукий зубами открыл тюбик с клеем, щедро намазал шею белобородого волхва и прямо-таки нежно пристроил отвалившуюся голову на законное место. Камера, утомленная разглагольствованиями Гарсиа, добросовестно засняла всю сцену. Потом он взял в руку черного волхва Бальтазара, оглядел его с явным презрением, решил так и оставить безголовым, закрыл тюбик с клеем и положил на место.

— Я ничего не знаю, — защищался Годо. — Я ничего не сделал. Может, этот Хуан действительно похож на меня.

— У него тоже растут волосы на заднице? Долго будешь выделываться? — поинтересовался Гарсиа со свойственной ему деликатностью. — Ты злоупотребляешь своей везучестью и моим терпением, мальчик. Смотри, как бы и то и другое не закончилось одновременно. Очередь за твоим большим пальцем. Если он у тебя застрахован, ты получишь втрое больше, чем за другие пальчики. Видно, неспроста его так ценят. Я не собираюсь валандаться с тобой весь день. Четыре взрослых человека заняты одним тобой. Рабочий день четырех человек, понимаешь, о чем я толкую? Это очень дорого стоит, мы ведь не безработные бездельники, да и с голоду не умираем.

Замурлыкал кот, просочившийся в приоткрытую дверь из сада.

— Мать вашу, — разозлился Гарсиа, — закройте эту чертову дверь. Сразу видно, что вы не платите ни за отопление, ни за дрова. Сию минуту уберите отсюда эту тварь!

— Кис, кис, кис…

Опустившись на корточки, Кувшин пытался привлечь внимание кота, подобрался на расстояние вытянутой руки, схватил за шкирку и поднял. Беззащитный перепуганный кот прекратил мяукать. Все четыре лапы вытянулись вперед и напряглись, твердые, как электрический кабель, а шерсть встала дыбом.

— Можно дать ему молока, шеф? — спросил Кувшин.

— Конечно, старик, напои его молоком до отрыжки, если так тебе полегчает, — вздохнул Гарсиа, изображая безграничное терпение. — Видно, рождественская атмосфера превращает вас всех в сердобольных сестер-монашек.

Кувшин сгреб кота и скрылся за дверью, ведущей, по моим предположениям, в кухню. Если так, то он должен был услышать из кухни, как музыка «Кармен» загремела на всю мощь. Минуту камера оставалась неподвижной, уставившись в стену. Наверное, Молчун был вынужден отложить ее, пока Кувшин занимался котом, чтобы лишить Годо всякой возможности улизнуть.

Когда Кувшин вернулся в гостиную, Годо рыдал, прижимая к себе руку. Ноготь большого пальца прокричал «пока!» покинутой руке. Молчун вернулся к своей работе домашнего кинодокументалиста. Кувшин оставил за дверью блюдечко с молоком, и кот принялся лакать его. С помощью пульта дистанционного управления Гарсиа убавил звук до нормального. В наступившей тишине безутешный Годо оплакивал, опустив голову, свою руку и несчастную судьбу.

— Смотри на меня, — сказал Гарсиа, — смотри на меня, когда я говорю!

Годо поднял голову. Он был сам не свой, но, видно, все надеялся вывернуться из переделки живым.

— Ты хочешь плавать, не замочив одежды, а так не бывает. Ты показал, что ты парень предприимчивый. Отлично, я оценил. Но никто не начинает сразу сверху, не заплатив за это сполна. Нельзя прыгать через ступеньки.

Прозвучало невнятно, больше похоже на «рыгать», чем «прыгать», но в эту минуту всем было не до мелочных придирок, и я не заметил на лицах и тени усмешки.

— Ты ввязался в серьезную переделку, — продолжал человек, за чьей головой я охотился. — Кое-кто видел, как ты входил в дом с сумкой, а потом выходил оттуда. Откуда ты знал, что там было шесть кило порошка?

— Я ничего не знал, — ответил Годо. — Это была спортивная сумка Розы. Я прослушал послание на автоответчике. Роза потом сказала, что это была не она.

— А ты не узнал голос?

— Звонили из бара. Было очень шумно. Я ушел оттуда.

— И унес шесть килограммов.

— Почему вы хотите навесить на меня шесть кило? Было только три.

Гарсиа приглушил музыку, тишину нарушало только тиканье настенных часов, сделанных, как огромные наручные.

— Три? А ты почем знаешь, что было три? Я всегда говорил, что было шесть. Понимаешь, о чем я толкую, парень?

Годо замолчал. Он вляпался. Однорукий проглотил марципан и взялся за упакованную плитку «Туррона 1880» [14].

— Будешь туррон? — предложил он. — Видел рекламу: «самый твердый туррон в мире»? Хочешь попробовать?

Гарсиа опять прибавил звук. Годо понял, что терять ему уже нечего. Он сиганул к кочерге и попытался дотянуться до нее. Только это он и успел. Ловкий, как обезьяна, несмотря на выпитую водку, Кувшин скрутил его, а Однорукий принялся лупить плиткой туррона. Годо неудачно увернулся от удара в нос, и туррон рикошетом попал ему по уху. Однорукий ударил его по голове, из носа закапала кровь.

— Эльза! — взорвался обезумевший Годо, глядя прямо на Гарсиа. — Ее тошнит каждый раз, когда ты до нее дотрагиваешься! Козел! Сукин сын! Она говорит, что даже жаба лучше, чем ты! Эльза сказала, что там было три килограмма! Она сказала мне об этом в кровати! Эльза сказала, где они лежали!

Если Годо хотел вывести Гарсиа из себя, он нажал на нужную кнопку. Кокаин был ни при чем: Гарсиа потерял голову из-за Эльзы.

— Кувшин! — заревел Гарсиа. — Заткни его навсегда!

Кувшин стоял, уперев руки в бока, вроде ручек того сосуда, в честь которого он получил свое прозвище. Ему тоже не нравилось, как этот сопляк клеветал на Эльзу.

— Это тебе за то, что ты плохо говорил о сеньорите Эльзе, — проговорил он.

И двинул ему кулаком в солнечное сплетение. Гарсиа усилил музыку до дискотечной громкости, вперил бешеный взгляд в фотографию нашей с ним Девушки-Мечты, висевшую на стене на первом этаже, и вдруг швырнул в нее стакан с виски. Годо выволокли в сад, камера следовала за ним. Ножом, зажатым в кулаке, Кувшин дважды ткнул его в пупок, как почтальон, доставляющий срочные письма и нетерпеливо жмущий на кнопку звонка. Еще два приветственных удара в живот и, наконец, финальный взмах, рассекший горло. Уже у бездыханного отрезали большой палец.

[14]

Самая популярная в Испании марка этого рождественского лакомства.