Меня не купишь - Касарьего Мартин - Страница 25

— Это все? — спросил я, рассеянно наблюдая за детворой. Те двое, что дрались, наконец успокоились.

— Нет, — ответил козлоногий.

Он дважды ударил меня по почкам, слева и справа, и я сложился пополам, изображая ужасную боль. Можно бы врезать ему в ответ, но мне и без того хватало проблем. Тип со щелками вместо глаз весело улыбался, глядя на меня.

— Это тебе за шуточки насчет бутерброда с сыром.

Конечно, я несколько преувеличил боль, но это не значит, что такой удар стерпела бы любая белошвейка. Глядя им вслед, я постепенно восстанавливал дыхание. Один из мальчишек подошел ко мне. Его звали Санти, он жил в доме по соседству с моей халупой. Иногда мы с ним играли в мяч. Ему было лет десять.

— Я все видел, сеньор, — сказал он. — Вам очень больно?

— Ерунда Я же говорил, ты можешь называть меня Максом и на «ты». Так я почувствую себя моложе.

— Хочешь закурить, сеньор?

— Нет. — Я отрицательно покачал головой.

Паренек закурил «Дукадос» и жадно затянулся.

— Покажешь мне пистолет? Я достал «стар».

— Только не трогай, — предупредил я — Если ты скажешь матери, что у меня есть пистолет, я скажу ей, что ты куришь.

— Она и так знает.

Мальчик сморщил нос, изображая улыбку, и стал совсем страшненьким. Он был тощим, смуглым. На верхней губе и на ухе запеклись некрасивые шрамы. На нем были синий джемпер и дешевые серые брюки.

— У тебя есть невеста, сеньор?

— Ну да, вроде, — ответил я.

— Красивая?

Когда Эльзе было шестнадцать, она была единодушно признана победительницей на конкурсе красоты. Может, это и не так много значит, но, учитывая, что ее главная соперница не чинясь переспала с двумя членами жюри, а стала всего-навсего «Мисс Симпатия», должен признать, что Эльзина победа обретает новый смысл. Конечно, я не стал сообщать мальчугану всех подробностей: вряд ли это было бы правильно, несмотря на всю его сообразительность.

— Ты когда-нибудь видел, как садится солнце, малыш?

— Много раз, — ответил он, — когда жду отца.

Его отец был пропащим пьяницей, частенько приползавшим домой на закате, благоухая анисовой водкой и крича на весь квартал. Я не раз видел, как Санти сидел на крыльце, прикрыв коленки пледом и поджидая возвращения кормильца. Мальчик лихо выпустил дым через нос, изображая взрослого.

— Вот она такая же красивая.

— Санти! Санти!

Толстуха с крашеными рыжими волосами и мешками под глазами вытирала передником руки — то ли потому, что они были грязными, то ли от волнения — и громко звала сына. Она всегда бывала недовольна, если заставала его в моей компании, даже если мы просто играли в футбол. Я пользовался дурной славой в этом квартале.

— Тебя зовут, — сказал я, — да и я не могу просидеть здесь целый вечер.

Я спрятал «стар» и сел в машину.

— Пока, сеньор, — попрощался сосед.

Я помахал ему рукой, повернул ключ зажигания, включил первую передачу и нажал на газ. В зеркало заднего вида я видел Санти, выслушивающего нотации, но больше думающего о том, как бы поскорей вернуться к товарищам, чем о материнских советах и предостережениях.

— Дурная компания, — выговаривала его матушка. — Дурная компания, Сантьягито, послушай меня, смотри не водись с этим хромым, смотри, кончишь как… посмотри на своего отца…

32

Мои дела оборачивались, скажем так, не самым лучшим образом. Отправиться в «Голубого кота» сразу после перестрелки было величайшей глупостью. Видно, я превращался в старую конягу. Я припарковался около «зебры» пешеходного перехода, зацепив бортик тротуара, и в полном одиночестве направился к памятнику Грустному Генералу. С соседней улочки неслись душераздирающие вопли: кто-то с большим чувством исполнял популярную песенку «Щедро оплаченная». Голос приближался ко мне — а я к нему — и, соответственно, становился все громче. На углу я чуть не столкнулся с певцом, проскочил буквально в миллиметре, но он даже не заметил. Уже оставив его далеко за спиной, я обернулся: он шел, спотыкаясь, и сопровождал пение выразительной жестикуляцией. Потом он опустился на одно колено: не то актер в пустом театре, не то заблудившийся Колумб, вообразивший, что достиг берегов Индии. Я подумал, что он или пьян, или страдает от неразделенной любви. А скорее всего, и то и другое одновременно. Эльза ждала меня у подножия бронзовой статуи, бросая крошки птицам. Если бы за последнее время мое сердце не превратилось в обломок скалы, оно бы, пожалуй, растаяло при виде этой рождественской открытки. Я замер, любуясь ею и прислушиваясь ко все удаляющимся и затихающим звукам «Щедро оплаченной». На ней был джемпер в черно-белую полоску. Белые полосы гораздо шире черных. Очень красивый джемпер, хотя его расцветка и вызывала ассоциации с окрасом каких-то змей. И никакого пальто — кажется, Эльза была готова вернуться на шесть лет назад. Сильно обтягивающие джинсы делали ее очень молодой — просто восемнадцатилетней девчонкой. Сколько женщин мечтали бы выглядеть так же! На плече у Грустного Генерала, введенный в заблуждение серо-зеленым цветом статуи, сидел не гордый победный орел, как можно было бы ожидать, а простой голубь. Благодаря ему Генерал из эмиссара смерти и огня превратился в посланца мира, каким и был всегда по своей сути. Воин, уставший от крови и жажды, измученный усталостью, измотанный тяжелым трудом на благо сильных мира сего, всегда одних и тех же, обладателей больших денег и ухоженных рук.

— Ты очень красивая, Светлячок, — начал я с комплимента, — просто сверкаешь.

Эльза взглянула на меня и опустила глаза, рассматривая носки своих туфель и кроша остатки рогалика. Бросила крошки птицам и обняла меня. Я поцеловал ее в шею, и она вздрогнула.

— Полегче, милый! Или ты решил наказать меня электрошоком? И не называй меня Светлячком — теперь ты видишь меня не только по ночам, — скорее кокетничала, чем протестовала она.

— Верно, — согласился я. — Ты больше не ходишь в эту проклятую академию танца, академию английского языка и машинописи.

— Tea is at five, don't be late, dear [23], — засмеялась она.

— Но ты по-прежнему светишься в ночи.

— Не преувеличивай! — Похоже, мои комплементы сыпались в дырявый мешок. — Чем ты надушился?

— Вылил на себя пол-литра своего любимого одеколона.

— Видно, придется простить тебе, что ты так и не надел подаренный мной костюм. И ботинки. Вчера я ночевала в «Голубке» и зарезервировала номер на сегодня, но сначала давай погуляем. Откуда во мне такая романтичность? Мои родители были совсем другими.

Когда-то Эльза рассказала мне, что родители оставили ее и двухмесячную Розу на пороге монастыря. Не знаю, правда ли это. Она считала, что обязана всеми своими бедами черной родинке на спине. Сейчас она задумчиво смотрела на игравшую на тротуаре девчушку.

— Что с тобой? Что ты так смотришь?

— Эта девочка напоминает мне меня.

Я взглянул. Самая обычная девчонка, играющая в резиночку. Ничего особенного. Через балкон перегнулась женщина.

— Эстер, ужинать! Подйимайся, замерзнешь!

Девочка прыгнула еще два-три раза и скрылась за дверью.

— Точнее сказать, она напоминает мне ту девочку, какой я никогда не была. Пойдем.

33

Следом за ней я вошел в «Одноглазого быка».

— Два бокала вина, — бросила она официанту, — и анчоусы в уксусе с оливками.

— Как в прежние времена, — сказал я.

— Да. Только официант другой, и отопление плохо работает. Если его вообще включили.

Было жарко, но я ничего не сказал. Принесли вино и тарелку с анчоусами.

— Как твой вчерашний осьминог?

— Печально. Он намеревался попользовать меня и спереди и сзади, но такие штучки не проходят, вернее, ко мне оттуда никто не заходит. Он так достал меня, что пришлось отделаться с помощью виски.

— Ты его напоила?

— Нет, это слишком долго, Он отвернулся, а я разбила бутылку «JB» о его череп. Может, хоть так поймет, почему мне не нравится поворачиваться спиной. К тому же он жмот — собирался купить меня за бутылку «JB». Я украла у него бумажник. Посмотри!

[23]

Чай будет в пять, не опаздывай, дорогой {англ.) — типичная фраза из учебника английского языка.