Меня не купишь - Касарьего Мартин - Страница 35

— Давай кассету сюда, пусть он сам ее поставит, — приказал Гарсиа.

Песня, оскорбившая тонкий слух Гарсиа, закончилась. Кувшин бросил мне кассету. Я не сплоховал: поймал ее на лету, причем левой рукой. Есть еще порох в пороховницах. Это была «Кармен». Я швырнул ее на пол и растоптал каблуком, глядя в глаза Гарсиа.

— Мать твою так! — воскликнул Гарсиа, багровый от бешенства. Яремная вена грозила вот-вот разорваться. Но поскольку я опять навел пистолет на него, он не двинулся с места.

И в это мгновение из кассетника донеслись звуки хабанеры из «Кармен», мои глаза встретились с глазами Эльзы, и я согласился с тем, что любовь — свободная птичка. Все молчали, а потом Гарсиа разразился смехом.

— Это значит, что… Я — гигант! Боги на моей стороне! Мне уже начинает нравиться. Ла-ла-ла-ла, тара-ла-ла-а-ла, тарала-лала-лала-ла… — Он жестикулировал под музыку как одержимый. — Лара-ла-ла… Лара-ла-ла-ла… Даю тебе еще минуту, Макс, я добрый, — сказал он, резко обрывая пение. — Твое везение на исходе, смотри не растеряй его.

— Не такой я старый, не такой я лысый, крестный. — Гарсиа инстинктивно коснулся своей макушки. — Что осталось, все мое. И помни, что это ты испытываешь мое терпение, Фредо.

— Ой, как страшно, — забалагурил Гарсиа. Мои угрозы влетали ему в одно ухо и тут же вылетали в другое. — Прямо рубашка дыбом встала от страха.

Он достал тонкие черные кожаные перчатки и спокойно надел их. Сунул руку в кобуру и извлек «беретту» 92 Ф, украшенную золотыми планками с его инициалами. Спусковой крючок и предохранительная скоба типа «комбат», специально предназначенные для стрельбы в перчатках и с двух рук, вес заряженного пистолета 1155 граммов, без снаряжения — 975. Я еще не понял, собирается ли Гарсиа поделиться со мной частью этого веса, но похоже, он склонялся именно к этой мысли. Видно, я был слишком упрям, меня уже столько раз предупреждали, всему есть предел, и одно дело — утаить часть чужого добра, и совсем другое — морочить голову и поднимать на смех, да еще и жадничать.

Свита последовала примеру вожака.

— Ну что ж, Макс, давай посмотрим, сумеем ли мы договориться. — Его голос звучал холодно, как никогда. — Я даю тебе последнюю возможность уладить дело, как положено цивилизованным людям. Любого другого на твоем месте мы уже утопили бы в речке Мансанарес или приготовили под кисло-сладким соусом в китайском ресторане. Назови мне любую сумму, какую угодно, я не собираюсь торговаться, даже если там будет больше нулей, чем в личном деле Однорукого, я проведу это по статье «расходы и задержки» [32], я все подпишу, и мы с Эльзой уйдем, а ты делай что хочешь: оставайся здесь или присоединяйся ко мне, если пожелаешь, будем продолжать, как сейчас, а можешь стать моим партнером, фифти-фифти, как тебе такой вариант? Фифти-фифти… Ты же знаешь, я не боюсь умереть, крестник, ты знаешь, что дело не в этом, знаешь, что я знаю, что моя жизнь потеряет всякую ценность в тот момент, когда я пойму, что боюсь расстаться с ней. И ты должен знать, что для меня было бы честью, если бы меня убил ты, а не какая-то там собака…

Мы пристально смотрели друг на друга. Я ничего не ответил. Прошло еще несколько секунд.

— Послушай, крестник, — он начал терять терпение, — какого дьявола? Что с тобой творится? В чем проблема? Ты назовешь мне, в конце концов, свою цену? Мы оба были телохранителями, наемными пистолетами, мать их так, мы не спрашивали: шли, делали свое дело, и нам платили. Мы спрашивали, грязная это работа или нет, — каждый из нас имел свою цену: ты, я, Эльза и даже, представь себе, вот эти… Какова твоя цена, крестник?

Из моих глаз готовы были брызнуть слезы. Хорошо бы, Гарсиа, так же как я, умирал от желания моргнуть. Если я буду и дальше выдерживать его взгляд, я рискую ослепнуть, остаться беззащитным и схлопотать пулю, даже не узнав, чей ствол ее извергнет. Но ни за что на свете я не хотел сдаваться. Мои глаза почти плакали, почти болели.

— Брось, Фредо, не утомляйся понапрасну.

До десяти, решил я, считаю до десяти, и, если этот козел не отведет глаза, начинаю стрелять, пока не ослеп доконца.

— Назови свою паршивую цену!

Десять, девять, восемь… Я дошел до семи — и Гарсиа отвел глаза. Я сделал то же самое, испытывая невероятное облегчение. Он смотрел на своих людей, я на часы. По моим прикидкам, через четыре минуты все должно завершиться. Прошла пара секунд — и мы опять уставились друг на друга.

— Я же просил тебя, сынок, не называть меня ни Фредо, ни крестным. Звучит, как в кино про гангстеров.

Ситуация была безнадежной. И тут вступила Эльза, с ходу коренным образом переломив ситуацию.

— Эта музыка звучала той ночью, на террасе, когда был фейерверк… Помнишь, Карлос? Ты, и я, и любовь…

Воцарилось гробовое молчание, нарушаемое лишь мелодией «Кармен». Как всегда, магию разрушил Гарсиа.

— Карлос? — Он неловко заворочался на своем табурете и обвел присутствующих растерянным взглядом. — Какую заразу здесь зовут Карлосом? Уж не тебя ли, Немой?

Эльза бросила на пол сигарету, всего несколько минут назад бывшую супердлинной. Не потрудившись даже погасить ее, она направилась к пораженному параличом Кувшину и поцеловала его в губы. Тут же спокойно отстранилась и отошла в сторону. Нам была явлена современная версия поцелуя Иуды Искариота Я молился, чтобы она успела достать оружие. Сам я ничего не заметил, но отлично знал, что у Эльзы пальцы карманника или фокусника, пресжитатора, как сказала бы она Теперь все смотрели на Кувшина Лоб несчастного покрылся каплями пота

— Оказывается, тебя зовут Карлос, Кувшин… — медленно выговорил Гарсиа, поглаживая «беретту» (калибр 9 мм, индикатор наличия патрона в патроннике, часть выбрасывателя выступает сбоку, поблескивает красным лаком). Ах, Альфредо, ревность тебя погубит. Эльза — это единственное, что может заставить тебя выйти из себя, потерять контроль, утратить хладнокровие, потерять голову и, наконец, потерять все. — А я и не знал. А тебя, Молчун, — я припоминаю — зовут Хосемари. Ну надо же… Хосема, как моего двоюродного дедушку Туэркаса…

Я заметил, что пистолет Кувшина тихонько разворачивается в сторону Гарсиа. Теперь или никогда. Я вскочил с табурета и покатился по полу, стреляя в Однорукого. Все пистолеты разом залились лаем, как бешеные псы. Однорукий и Молчун стреляли в меня. Витринное стекло и несколько пустых бутылок разлетелись вдребезги. На третьем выстреле пистолет Молчуна, «астра» 1921, дал осечку, что-то в нем застопорилось, еще пять патронов так и остались неиспользованными. Вот, Молчун, все из-за того, что ты такой романтик, рано или поздно это должно было произойти. Чей это пистолет? Твоего папы или дедушки? Твоего дедушки, Молчун, твоего дедушки-анархиста, дважды неудачника. Я попал Однорукому в ногу, в складку на лбу и два раза в грудь, превратив мужика в пюре. Теперь я повернулся к Молчуну и наблюдал, как он безуспешно пытается выстрелить в Эльзу, а она с расстояния в три метра разрядила в него пистолет. Молчун выронил свою реликвию, загрохотавшую по полу, а сам он, начиненный свинцом, рухнул, не издав ни звука. Тем временем между Гарсиа и Кувшином разыгралась дуэль на личной почве. Разъяренные, они палили как одержимые куда попало, жали на курок, пока не разрядили магазины. И только тогда упали оба.

И сразу наступила тишина. И опять лишь звуки хабанеры из «Кармен» нарушали молчание. Звучали последние аккорды. Я встал. Мы с Эльзой смотрели друг на друга, не в силах поверить в нашу счастливую звезду. Я извлек магазин и начал перезаряжать пистолет: сила привычки. Все еще сжимая в руке оружие, Эльза подошла ко мне. Мы поцеловались. Она только что убила человека, но ритм ее пульса нисколько не участился, а губы все так же пахли медом.

46

Эльза подула на ствол своего пистолета.

— Ох, горе, горюшко, горе. Все мертвы. И я с этой штукой. Ну говорила я тебе, что останутся еще четыре лишние пули? — похвалилась она.

[32]

Гарсиа перепутал слова «задержки» и «издержки».