Тринадцать полнолуний - Рок Эра - Страница 115

Шёл я из города в город и глаза той рыжей бестии меня всюду преследовали. То будто она среди людской толпы мелькнёт, то в ночлежке, где я на сон останавливался, из угла на меня смотрит, то улыбается, то гримассы страшные корчит. А потом стала она ко мне во снах приходить. И такие это были сны удивительные, я то от сладостной неги просыпался, то в холодном поту. Однажды она приснилась мне в платье подвенечном и тихо так прошептала: «Ты хотел убить меня, но слаб ты для такого подвига. А вот я сильна и мне это подвластно. Твоя смерть в моих руках, когда захочу, тогда и брошу на тебя её покрывало. Но это ещё не всё, выйду замуж за останки души твоей и на вечные муки обрету её в чёрном, страшном мире». Проснулся я и места себе не находил. Устал от этого её постоянного наблюдения за мной. А тут, в одном городе в военный лазарет попал, в санитары напросился. Долго за больными ухаживал, а потом пошёл к самому главному и подал прошение, чтобы меня в солдаты записали. Так я здесь и оказался. Но от себя и мыслей своих не убежишь, вымотала она меня до самого дна моей души и страх смерти нежданной теперь со мной в любую минуту. Не за тело своё боюсь, а за то, что и после смерти моей душе не будет покоя.

Генри смотрел на солдата и молчал. Что он мог сказать человеку, который столько натворил в своей жизни. Януш считал себя носителем добра и справедливости, а так ли это было на самом деле? Так ли виновны были те, на чьих жизнях Януш поставил крест до того случая в странном доме? Кто вправе решать, сколь тяжелы преступления того или иного человека?

Может Януш, действительно, выступал в роли десницы божей? А может, он был посланцем дьявола для уничтожения невинных душ? Всегда ли роскошь и богатство — награда за душу, проданную сатане? А разве можно исключать и такое предположение, что земные блага даются человеку для того, чтобы, незаботясь о хлебе насущном, иметь время совершенствовать свою душу? А вдруг те, кто в этой жизни влачит жалкое существование, в предыдущих жизнях совершили какую-то чудовищную ошибку и теперь это их искупление? А для тех, кто сейчас купается в роскоши, это испытание для их душ? Сколь хрупка и незаметна глазу грань между добродетелью и пороком! Одно вытекает из другого и то, что в отдельном случае может быть добродетелью, в другом может стать пороком и нет конца испытаниям для души. Как сказал Грант «масса ответов и все они резонные». Скорее всего, в безкомпромиссности и непредвзятости Высших божественных судей и заключено наше дальнейшее продвижение по ступеням духовной эволюции. «Я опять погряз в вопросах. Но если я вижу его фиолетовое свечение, значит, я должен помочь и обратиться за помощью к Акзольде. И в тоже самое время, у меня есть уже пример тому, как с моей помощью Ядвига вернулась к жизни. И вот что получилось из этого. Ещё кухарка, старая мудрая женщина, которая часто баловала меня разными вкусностями говорила: „не тягайся со свиньёй, измажетесь оба, но свинье это понравиться“. Я просто уверен, что эта рыжеволосая женщина из его рассказа и есть моя давняя знакомая. Что она творила в этом доме, видимо, какой-то обряд? Она само исчадие и уверен, без Людвига тут не обошлось. И это была моя первая неудачная попытка испытать свои таланты. Но, кажется, я уже где-то слышал такое выражение „неудача — мать гения“? Кто же мне это говорил? Ах, да, мой добрый учитель Юлиан, который, боясь задеть моё самолюбие, попытался скрасить мой промах. Но с ними разговор будет позже. Сейчас меня больше беспокоит Януш. Но имею ли я право просить за него? Может этот его страх смерти и есть искупление за его деяния? Но надо попробовать дать ему шанс» подумал Генри, решив, выйдя в астрал, обратиться к Акзольде.

— Ваша история вызвала у меня бурю эмоций. Я не могу ни осуждать, ни хвалить вас за то, что вы делали. Слишком тонка и незрима грань между добродетелью и пороком, вам остаётся только уповать на милость Высших сил. А вдруг они найдут хотя бы маленькую положительную сторону в вашей жизни и решат, что вы искупили свою вину, если она есть. Надейтесь и верьте. А завтра, когда сменитесь с дежурства, я хочу отвести вас к одному очень умному, замечательному человеку, который, я уверен, сможет объяснить вам некоторые истины.

— Спасибо, господин капрал, я давно наблюдаю за вами и заметил, в вас есть что-то такое, чего я никогда не видел в других. Может, наш разговор и нужен был мне для того, чтобы излить свою душу, даже если она у меня чёрная и подлая. Но она всё-таки есть и я чувствую её боль от того, что этой искре божьей не удалось вырваться из тисков, которые она сама себе сотворила.

— Вы говорите так, словно отделяете себя от души, но ведь вы единое целое? — удивился Генри словам Януша.

— А мне порой так не казалось. Когда мой разум строил планы, душа молчала, а потом она ныла от боли понимания случившегося, а разум не находил слов, чтобы привести разумные доводы своему решению и успокоить её. Разве вы не находите, что эта двойственность присуща всем? Совесть, к сожалению, не болезнь, которая может пройти.

— Да, вы правы. Вот за единство двух этих составляющих и должен бороться человек сам с собой, — Генри удивился философским рассуждениям простого солдата.

— Но у меня, к сожалению, уже не осталось времени, чтобы научиться побеждать в этой борьбе. Я упустил его, когда был молод, а с таким багажом, который я насобирал за свою жизнь, мне уже никто не даст послабления, — Януш печально улыбнулся.

Генри, действительно, не знал, что ответить этому человеку и решил промолчать, пока не поговорит с Акзольдой.

— Не впадайте в уныние, всегда надо надеяться на лучшее, — это было единственное, что он мог ответить Янушу, — прощаюсь с вами до завтра, вернее, уже до сегодня, смотрите, солнце поднимается над горизонтом. Я зайду за вами и мы отправимся к моему знакомому за советом.

Но наступающий день нарушил планы Генри. Из соседней к этой провинции прискакал гонец с сообщением о том, что там взбунтовалось население и начались беспорядки. Уже были жертвы среди солдат и коренных жителей. Было принято решение выступить отрядом на помощь соседнему гарнизону. Полковник Юрсковский пригласил Генри в свой кабинет для разговора.

— Вы останетесь здесь и будете оборонять наши позиции в случае нападения на консульство.

— Но моё место там, среди солдат, ведь я офицер и тактика боя были сданы мной на «отлично» — возразил Генри.

— Идти встоль опасный поход вам нет никакой необходимости. Я уверен, отряд дойдёт до места без потерь, а там солдаты поступят в распоряжение неменее вашего талантливого стратега. Вы должны быть здесь, вот ваш рубеж обороны, это приказ и извольте не прекословить мне.

Юрсковский встал из-за стола и кивнул головой, давая понять, что разговор окончен и приказы не обсуждаются. Генри козырнул и вышел из кабинета. А Юрсковский сел за стол и покачал головой. Не мог же он сказать Генри, что намеренно не пускает его, чтобы уберечь от смерти своего будущего зятя. Никто не знал содержание депеши, доставленной гонцом. Население взбунтовалось неспроста. В провинции участились грабежы и убийства, солдаты гарнизона стали промышлять разбоем и насилием. Поэтому индийцы, организовываясь в группы, стали нападать на гарнизон, подкарауливая солдат в переулках и на узких улочках. Гарнизонное начальство издало указ о насильственном прекращении подобных инцидентов и теперь в провинции началась настоящая война, которая уже с удовольствием начала собирать урожай смертей. Госпиталь соседней провинции переполнен и в письме была просьба подготовить лазарет консульства под руководством Юрсковского для приёма раненых солдат. Полковник, пользуясь своим старшинством по званию и чисто отцовскими чувствами, не мог рисковать Генри как человеком, олицетворявшим счастье его единственной дочери Виолы из-за чьей-то глупости и тщеславия. Он даже и в мыслях не мог представить, что Генри может погибнуть. «Может быть я и ошибаюсь и там бы он был полезнее со своим талантом грамотного тактика, но я, как отец, должен уберечь его ради моей дочери, а господь рассудит меня и мои поступки» Юрсковский сам убедил себя в правоте своего решения.