Имя ветра - Ротфусс Патрик "alex971" - Страница 35

С четверть часа все молчали, потом старик полуобернулся ко мне.

— Играешь на этой штуке, мальчик? — Он указал на футляр с лютней.

Я прижал футляр крепче к себе:

— Она сломана.

— О! — Старик был разочарован.

Я подумал, что мне сейчас велят слезть, но вместо этого Сет улыбнулся и кивнул сыну:

— Тогда самим придется тебя развлекать.

Он затянул «Лудильщик да дубильщик» — застольную песню, которая старше самого бога. Через секунду к нему присоединился сын. Их громкие хриплые голоса слились в простой гармонии, которая заставила меня вздрогнуть от воспоминаний о других фургонах и иных песнях — о полузабытом доме.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ОКРОВАВЛЕННЫЕ РУКИ, СЖАТЫЕ В САДНЯЩИЕ КУЛАКИ

Около полудня телега свернула на новую дорогу, вымощенную булыжниками и широкую, как река. Поначалу нам попадались только редкие путники да пара фургонов, но после стольких дней одиночества они казались мне огромной толпой.

Мы заехали в город, и приземистые строения уступили место более высоким лавкам и трактирам. Рощицы и сады сменились улочками и повозками. Широкое русло дороги запрудилось сотнями двуколок и пешеходов, десятками телег и фургонов да редкими всадниками.

Мешались вместе стук конских копыт, людские крики, запахи пива и пота, мусора и дегтя. Я задумался, что это за город и бывал ли я в нем прежде, прежде чем…

Стиснув зубы, я заставил себя думать о другом.

— Почти на месте. — Голос Сета перекрыл шум и грохот.

Дорога наконец привела на рыночную площадь. Фургоны катились по брусчатке со звуком, напоминающим далекие громовые раскаты. Голоса торговались и переругивались. Где-то плакал ребенок, тонко и пронзительно. Мы колесили по рынку, пока не нашли пустой угол перед книжной лавкой.

Сет остановил повозку, и я выскочил, пока они разминали затекшие после дороги ноги. Затем я, следуя некоему молчаливому соглашению, помог им выгрузить из телеги тяжелые бугорчатые мешки и сложить их у стены.

Полчаса спустя мы отдыхали среди сложенных мешков.

Прикрывая глаза от солнца, Сет посмотрел на меня:

— Что делаешь седня в городе, мальчик?

— Мне нужны струны для лютни, — ответил я.

Только сейчас я понял, что не вижу отцовской лютни. Ее не было ни в телеге, где я ее оставлял, ни у стены, ни у груды тыкв. У меня похолодело в животе, но тут я заметил футляр под пустым мешком. Я бросился к нему и схватил дрожащими руками.

Старый фермер усмехнулся, глядя на меня, и протянул две бугристые тыквы, которые мы выгружали.

— Мамка-то небось обрадуется, коли принесешь домой пару самых рыжих масляных тыкв по эту сторону Эльда?

— Нет, я не могу, — пробормотал я, отбрасывая память о содранных пальцах, копающихся в грязи, и запахе паленого волоса. — Я… то есть вы уже… — Я умолк и отступил на пару шагов назад, прижимая лютню к груди.

Он поглядел на меня повнимательнее, словно впервые увидал. Я вдруг смутился, представив, как сейчас выгляжу: весь оборванный и полуживой от голода. Прижав лютню еще крепче, я отступил еще.

Руки фермера упали, его улыбка поблекла.

— Ох, парень… — сказал он.

Он положил тыквы, снова повернулся ко мне и заговорил мягко и серьезно:

— Мы с Джейком до самого заката будем торговать. Коли к тому времени найдешь, чего ищешь, поехали с нами на ферму. Еще одним рукам у нас с миссус дело всяко найдется. Мы тебе только рады будем. Верно, Джейк?

Джейк тоже смотрел на меня, на его честном лице большими буквами была написана жалость.

— Дык, па. Она так и сказала, как мы поехали.

Старый фермер, указав себе под ноги, продолжил тем же тоном:

— Это Приморская площадь. Мы тут до темноты будем, а то и подольше. Возвращайся, коли захочешь еще прокатиться. Слышь меня? — забеспокоился он. — Можешь поехать обратно с нами.

Я продолжал отступать шаг за шагом, сам не зная, почему это делаю, но понимая, что, если поеду с ними, придется объяснять, придется вспоминать. Что угодно, только не открывать эту дверь…

— Нет. Нет, спасибо большое, — пробормотал я. — Вы так мне помогли. Со мной все будет хорошо.

Тут меня толкнул в спину человек в кожаном фартуке. От неожиданности я развернулся и бросился бежать.

Я слышал, как один из фермеров зовет меня, но толпа вскоре поглотила крики. Я бежал, и камень на моем сердце тяжелел.

Тарбеан настолько велик, что из одного конца в другой не пройти за целый день — даже если вам удастся избежать блужданий и неприятных встреч в путанице кривых улочек и тупиков.

Город действительно был велик, даже огромен — необъятен. Море людей, лес зданий, улицы шириной с реку. Тарбеан смердел мочой, потом, угольным дымом и дегтем. Если бы я был в своем уме, я ни за что бы не пришел сюда.

В какой-то момент я заблудился: свернул то ли слишком рано, то ли поздно, а потом попытался исправить ошибку, срезав путь по переулку, похожему на узкое ущелье между двумя высокими зданиями. Он вился, как овраг, оставшийся от реки, которая нашла более удобное русло. Мусор громоздился у стен, заполнял проемы между домами и ниши дверей. После нескольких поворотов я почувствовал тухлый запах мертвечины.

Я повернул еще раз и налетел на стену, ослепленный звездочками боли. На моих запястьях сомкнулись чьи-то грубые руки.

Открыв глаза, я увидел мальчишку постарше. Он был выше и сильнее меня, с темными волосами и хищным взглядом. Грязь на его лице выглядела как борода, от этого мальчишка казался особенно диким и свирепым.

Двое других мальчишек оторвали меня от стены. Я вскрикнул, когда один из них вывернул мне руку. Старший улыбнулся на это и провел рукой по волосам.

— Что ты здесь делаешь, Нальт? Заблудился? — Он заухмылялся еще шире.

Я попытался вырваться, но другой мальчишка вывернул мне запястье, и я выдавил:

— Нет.

— Да заблудился он, Пика, — сказал мальчишка справа от меня. Тот, что слева, саданул мне локтем по голове, и переулок бешено завертелся у меня перед глазами.

Пика захохотал.

— Я ищу столярную лавку, — буркнул я, слегка оглушенный.

Лицо Пики исказилось от злости, он сграбастал меня за плечи.

— Тебя спрашивали? — заорал он. — Я чо, сказал, тебе можно говорить? — Он ударил меня лбом в лицо, послышался резкий хруст, и все ворвалось болью.

— Эй, Пика. — Голос шел непонятно откуда.

Кто-то пнул футляр лютни, заставив его выпасть из моих рук.

— Пика, глянь сюда.

Пика повернулся на гулкое «бух!» от падения футляра на землю.

— Что ты спер, Нальт?

— Ничего я не спер.

Один из мальчишек, державших мне руки, загоготал:

— Ага, твой дядюшка попросил тебя это продать и купить лекарство для больной бабули. — Он заржал еще громче, глядя, как я пытаюсь проморгаться от слез.

Я услышал три щелчка — открылись замки. Потом мелодично тренькнуло — лютню вытащили из футляра.

— Бабуля-то твоя помрет с горя, что ты такую штуку посеял, Нальт, — тихо произнес Пика.

— Побей нас Тейлу! — взорвался мальчишка справа. — Пика, ты знаешь, сколько такие стоят? Золота, Пика!

— Не говори так имя Тейлу, — сказал левый мальчишка.

— Чего?

— «Не называй имя Тейлу, кроме как в величайшей нужде, ибо Тейлу судит каждую мысль и деяние», — процитировал левый.

— Да пусть меня Тейлу всего обоссыт своим великим сияющим хером, если эта штука не стоит двадцати талантов. Значит, от Дикена мы получим не меньше шести. Ты знаешь, что можно сделать с такой кучей денег?

— Ничего ты с ними не сделаешь, если будешь так говорить. Тейлу охраняет нас, но он и карает, — отозвался второй мальчишка с благочестивым страхом.

— Ты, что ли, опять в церкви спал? Ты религию цепляешь, как я блох.

— Да я тебе руки узлом свяжу.

— Твоя мамаша — пенсовая шлюха.

— Не болтай про мою мать, Лин.

— Железнопенсовая.

К этому времени мне удалось проморгаться от слез, и я увидел Пику, сидящего на корточках посреди переулка и будто зачарованного моей лютней. Моей прекрасной лютней! Он вертел ее и так и сяк своими грязными руками, на лице его застыло мечтательное выражение. Ужас медленно поднимался во мне сквозь туман страха и боли.