Аксель, Кри и Белая Маска - Саксон Леонид - Страница 66

(Попросить её у дюжего лоточника в красной рубахе и белом фартуке; взять её у него — добытую миг назад из мутного рассола; обмакнуть её — уже без чешуи, костей и внутренностей — в мелко нарезанный лук; поднять её за хвост повыше и, запрокинув голову, открыть рот; и втянуть в себя — почти всю сразу! Заесть её, нежную, как несолёное масло, серым хлебом и запить пивом. Повторять всё с начала, пока хватит сил). Для истинного нидерландца это не менее священный ритуал, чем для верующего — визит в церковь.

Семья торговала рыбкой веками и, подобно большинству сограждан, была обязана ей практически всем. Но мальчик в последнее время не раз с тоской вспоминал рыбака Виллема Бёйкельзона из зееландской деревушки Биерфлит: тот ещё в четырнадцатом веке, как мог, постарался испортить Питеру жизнь. Придумал удалять у сельди, об которую до него никто и пачкаться не хотел, то, из-за чего она, оказывается, горчила — жабры. После чего селёдка стала мировым деликатесом, Голландия — богатой страной, а предки фан Донгенов — торговцами рыбой. И теперь отец каждый год возит Питера на могилу Виллема Бёйкельзона. Нужно же поклониться его памятнику, к которому — заметь, сынок! — приходили и приходят выплакать свою скорбь по усопшему короли и императоры. А Бёйкельзон сидит в фартуке и бахилах, расставив ноги, глядит в далёкие века и даже не косится при этом на несчастную рыбёшку, которую потрошит…

Короче говоря, поклонение святым мощам. И вот, в хороший, праздничный день эти мощи таки настигли Питера. Набродившись всласть по гавани, Лодевийк привёл сына в первый попавшийся «пэнкейк», заказал ему блин «Романов» с клубникой, взбитыми сливками и сахарной пудрой, сел и тоже устремил взгляд вдаль. Глядя сквозь фан Донгена-младшего.

— Камбала — вот твоё будущее! — провозгласил он. — Твоё, и всего нашего дела. Не спорю, морской язык пока приносит больше денег, но весь мой опыт…а я, не забудь, кормлю камбалой пол-Италии и всю Германию…весь мой опыт ручается за направление главного удара. Кушай, кушай! Правда, эти брюссельские бюрократы всё время мудрят. Ограничивают, как я тебе уже говорил, сроки лова. Ну, а мои капитаны тоже не святые, начинают выкручиваться…Стараются ловить рыбку поближе к дому, чтоб хоть так, за счёт дороги, наверстать своё!

— Но это же хорошо? — вздохнул Питер, ковыряя блин. — Быстрей вернутся…

— Сколько раз тебе объяснять: это НЕхорошо! Здесь-то, у наших берегов, в южных водах — больше всего рыбной молоди, которая из-за этого зря гибнет. Мы же имеем право ловить максимум — понимаешь, МАК-СИ-МУМ — двадцатисемисантиметровую камбалу, и меньшую приходится выбрасывать…Или вот: придумали господа чиновники, которые селёдку от кальмара не отличат: чем более мелкой сетью ловишь, тем тебе опять-таки больше поблажек в смысле графика!

— Это тоже плохо? — вяло сказал Питер, которому любимый «Романов» уже казался жёваной промокашкой. А в нём сколько сантиметров?

— Хуже некуда! Мои люди шуруют мелкими сетями, вместо того, чтобы ловить, как положено — сто-или стодвадцатимиллиметровыми, — и молодняк опять гибнет. Мы проедаем наше будущее…твоё будущее, Питер. Ну что, сыт?

— Да, спасибо.

— Теперь слушай внимательно.

И Лодевийк преподнёс сыну свой праздничный дар. Чтобы окончательно приохотить его к морю и к камбале, он отправляет Питера юнгой на большом траулере-рефрижераторе к Скагерраку. Возраст вполне позволяет, и нечего тянуть. Шикарно, а?

— Нет, — сказал Питер. — Я не хочу быть моряком, папа.

— Ты и не будешь. Ещё чего! Это наше прошлое. Ты будешь делать дела на берегу. Но небольшой глоточек практики…

— Я не хочу торговать рыбой. Вообще, — прибавил фан Донген-младший для полной ясности.

— Кем же ты хочешь быть? — помолчав, спросил отец, и шея у него стала цвета красной меди.

— Не знаю.

Это несколько разрядило обстановку. Всё ясно: Питер дурит. Лодевийк мог сколько угодно ворчать на брюссельских чинуш, но в душе он был таков же, как они: человек порядка. Не любого, разумеется, а того, на котором стоит мир. И если порядок гласит, что все фан Донгены веками богатели за счёт рыбы — значит, и Питер должен.

Он, конечно же, услал сына на своём супертраулере в северные воды: понюхать моря. Что только укрепило Питера в его решении. Чем дальше шли на север, тем больше густел туман над зелёными стеклянными волнами, в чьих глубинах шла своя, недоступная человеку жизнь. А если даже доступная — то, разве что, с помощью грубой силы. Питер не очень любил море, но всегда уважал: в конце концов, он тоже был фан Донген. Его ухо улавливало обрывки разговоров. Рыба уходит от Фризских островов в глубинные воды, почему — бог её знает…И, стало быть, нет никакого смысла запрещать большим судам лов камбалы у южных берегов: мелкую молодь этим уже не спасёшь. Ну, а почему на ней, на камбале, всё больше красных опухолей — вот это дело ясное: превратили море в сточную канаву! Особенно оживились такие речи на подходе к Доггер-банке, где теперь сплошные нефтяные вышки да трубопроводы. В районе нереста! Нашли где гадить. Как говорится, «схизофрейн ис нойт аллейн» — шизофреник никогда не одинок…

Правда, Питеру нравилось, как слаженно работает команда этого статридцатиметрового пловучего холодильника. Улов выкачивали прямо из гигантского трала, не поднимая его на борт. Потом рыба попадала в танки с охлаждённой морской водой, а дальше — на нижнюю палубу, где её сортировали специальной техникой, замораживали, запечатывали в плёнку, как труп в полицейском фильме, и отправляли в морг — то есть, в морозильные камеры. Увы, такой вот двадатикилограммовый брикет тускло-глянцевых глаз, раскрытых в последнем удушье пастей и зализанных плавников не звал к приключениям и опасностям. Даже проходящий испытания новейший импульсный трал, который, в отличие от старых бим-тралов, поднимал рыбу со дна слабыми ударами тока, не показался мальчику ни интереснее, ни гуманнее. Ну, загубит такая вот штуковина чуть меньше морского языка — всё равно, это лишь песчинка в огромной куче, у людей одно на уме: поймать и съесть.

В этом не было никакой романтики.

— Но такова жизнь, — пожал плечами Лодевийк, когда Питер поделился с ним впечатлениями. — Все ловят всех…Кто может изменить это?

— Я, — сказал Питер. — Я не буду ловить. И торговать тоже.

На сей раз они не сидели в «пэнкейк», а были вдвоём в салоне вот этой самой отцовской яхты, причаленной к вот этому пирсу. Отец долго уламывал Питера и наконец, выйдя из себя, — что случалось с ним нечасто — тихо сказал:

— Будь проклят день, когда ты появился на свет! Я никогда не прощу себе этого…Но и ты никогда не унаследуешь дело, запомни.

Питер встал и вышел.

Он долго бродил по гавани, потом нашёл то заведеньице, где вся каша заварилась, и купил там пакет блинчиков «take away» — на вынос. У Питера была склонность верить, что если прийти в плохое место по-хорошему, беда подумает-подумает и отступит. Но, может, и камбала, получив электрошок и спасаясь от него в уютный трал, думает так же?

Побродив ещё час и сжевав почти все блинчики, он вернулся к пирсу. Смеркалось. Яхта белела в полумраке — ни движения, ни света на борту. Никого…только чайки орут, как сумасшедшие. Чего они, мельком подумал Питер, вроде завтра шторма не обещано. И решил, как помирится с отцом, уточнить прогноз погоды. Не эта же пожилая супружеская пара, ковыляющая мимо пирса, так взбудоражила птиц…

К его удивлению, те двое свернули с берега к нему, хотя здесь была лишь одна яхта. Высокий — даже по местным меркам — седой англичанин со снежно-белыми усиками щёточкой одной рукой опирался на трость, другой поддерживал крохотную старушку, которая явно смахивала на умирающую мышь. И оба были облачены в дорогущие серые костюмы одинаковой ткани.

— Говорю же тебе, это не здесь, Джек!

— Нет, здесь! Вот сама увидишь…

Приблизившись к Питеру, седой подслеповато, сквозь зелёные очки, оглядел почему-то сперва его, а уж потом яхту, и спросил по-нидерландски с акцентом: